Я выключила телевизор и легла лицом вниз на односпальную кровать. Одеяло было тонким, но можно было постелить еще в зависимости то того, стоит ли жаркий, солнечный калифорнийский день или прохладная калифорнийская ночь, когда с моря дует ветерок, а с гор тянет холодком. Над кроватью висела подушечка с вышитой надписью «Дома – лучше всего». На прикроватной тумбочке под лампой с зеленым абажуром лежала Библия. В самой тумбочке кто-то оставил рецепт жаренных на рашпере ребрышек и бутылку «кока-колы».
Я стояла перед зеркалом в спальне, изучала свое лицо, глаза, проводила пальцами по коже, таращилась на свое отражение и гадала, почему я его запоминаю.
Зачем я здесь оказалась?
Шум воды в ванной стих.
Я считала пакетики с сахаром, выстроившиеся в баночке рядом с чайником.
Кнопки на пульте от телевизора.
Зажигавшиеся в городе огни, когда садилось солнце.
Байрон ахнула при виде меня, плотнее завернулась в полотенце, тряхнула головой и сказала:
– Подождите.
Потом вернулась в ванную, вышла оттуда в халате и добавила:
– Может, нам надо было взять два отдельных номера?
– Боитесь, что вас застанут разгуливающей голышом, – предположила я.
– Трудно совместить достоинство и старость, особенно когда забываешь, в чьей компании находишься.
– Вы захотели номер на двоих, чтобы иметь возможность наблюдать за мной, – вздохнула я. – Вы боитесь того, что когда меня не видите, я не реальна.
Она не ответила, а я отвернулась от зеркала и легла спать.
Я проснулась и увидела Байрон, сидевшую в ногах моей кровати. Тетрадь была раскрыта, и она заполняла страницы новыми записями, вопросами и воспоминаниями. В руке она держала салфетку, на которой я нацарапала свои условия. Пробивающиеся в комнату лучи восходящего солнца, калифорнийская мечта, идеальный климат, апельсиновые деревья и виноградники, богатство и вода – все это, возможно, было в прошлом. До засушливого сезона, исторической первозданности и спятившего мира.
И вновь, на несколько секунд, ее почти чувственный взгляд, вытянутые пальцы, скользящие по моему лицу.
– Когда я проснулась сегодня утром, мне показалось, что я приехала сюда одна, потому что хотела наведаться в Беркли.
– А что там, в Беркли?
– Зародыш, ядро моей команды. Моей целью по-прежнему остается разрушить «Совершенство», заново переписать все процедуры, но чтобы это сделать… в университете есть несколько перспективных кандидатов.
– Вы собирались вот так вот набрать их? Подойти и заявить: «Привет! Я хочу развалить «Совершенство» изнутри – вы подпишетесь на это?»
– Конечно, нет. Прикрытие под благотворительные фонды, якобы корпоративные собеседования – мне это не в новинку. – Она отмахнулась от моего вопроса легким взмахом руки, словно бабочка вспорхнула. – Когда я включила ночник, то увидела вас и вспомнила, что писала о вас, но даже этого едва ли оказалось достаточно. Это поразительно, как сознание придумывает историю для заполнения места, предназначенного вам, просто поразительно.
Мне вдруг стало не по себе – я подтянула одеяло к самому подбородку, а она сказала:
– Я… поищу что-нибудь на завтрак. Дам вам немного побыть одной.
В тетради у себя она записала:
Сделав это, она встала, заложив страницу в тетради пальцем на случай, если чернила размажутся.
Неделю ничего не происходило. Байрон занималась своими делами. Она ездила в Беркли, разговаривала с каким-то людьми в тихих закутках кафе, долго сидела за ноутбуком. Читала газеты. Ждала телефонных звонков, на которые всегда отвечала, выйдя из номера.
– Я думала о вас, – задумчиво произнесла она. – Однако планы уже начали выполняться до того, как я узнала об этой вашей особенности.
– Как вы разрушите «Совершенство»? – спросила я, когда однажды вечером она вернулась со встречи с человеком, имя которого отказалась назвать. – Что вы с ним сотворите?
