Совершенство полностью

Я вообразила, что здесь занимаются пластической хирургией. («Я очень доволен своим телом, – прошептал один мужчина, накопивший четыреста тысяч пятьсот баллов, с которым мы вместе пили саке. – Даже занимаясь спортом и придерживаясь хорошей диеты, я выглядел совсем не так, как мужчины в кино, пока не поставил себе «Совершенство».)

Я заключила, что в «Совершенстве» невозможно набрать 1 × 10⁶ (один миллион) баллов без какого-либо хирургического вмешательства. Даже самые красивые, даже самые потрясающе красивые природной красотой все равно что-то корректировали, подтягивали или разглаживали. Совершенство, казалось, является не свойственным человеку качеством.

И все же, идя по лечебно-оздоровительному центру, мимо дверей с фамилиями профессоров и врачей, мимо отделений и служебных помещений, я не заметила ни операционных, ни послеоперационных палат. Я двигалась со скоростью человека, которого не должны приметить, и верила – меня не вспомнят, если я вдруг наткнусь на уборщиц или же ночных охранников.

Кабинеты психологов, тренингов, детокс-терапии, физиотерапии, диетотерапии – двери летели мимо, и я не понимала, что они здесь делают и что они здесь значат. У двери с табличкой «Спектрокраниотомия» я остановилась и с помощью украденного электронного ключа проникла внутрь.

Белая комната: белые полы, белые стены. Большая красная кушетка посередине, столб из нержавеющей стали, поддерживающий регулируемые элементы. Огоньки, провода, выключенные машины, акронимы и символы на катакане и хирагане. Надеваемый на голову шлем, присоединенный к центральному распределительному коммутатору аппаратуры. Пара очков, подключенная к сетевой проводной разводке. Сервер, спрятанный за стеной шкафа, флагманская модель, девяносто тысяч долларов США в базовой комплектации. Щелчок выключателя, и очки начали излучать свет, изображения вспыхивали сквозь оптику слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить.

Лежавшие в ящичке брошюры рассказали мне куда больше, чем мои скудные познания в нейробиологии. По-английски и по-японски в них говорилось:

Картинки.

Идеальные женщины в кресле, шлем на головах. В ушах мини-наушники, подключенные к звуку, которого я не слышала. Носовые зажимы, прикрепленный к языку датчик, а может, вовсе и не датчик, а нечто другое, создающее ощущения, чувства. Зажимы на пальцах, игла в одной руке, препараты и электричество.

Идеальные мужчины в идеально белых рубашках, великолепно освещенные солнцем и горделиво улыбающиеся.

Идеальные семьи, играющие с идеальными детьми на идеальных пляжах у лазурного моря.

Свидетельства клиентов.

Мне приходилось делать вид, что я та, кем на самом деле не была, и когда бы жизнь ни становилась для меня лучше, я все время думала, что этого не заслужила. Процедуры помогли мне увидеть мир в новом свете. Я достойна настолько многого, что никогда и представить себе не могла.

Внизу – фотография женщины в шелковом костюме, руки скрещены на груди, плечи расправлены, голова гордо поднята.

Чего стоит моя жизнь? – спрашивал заголовок, а у нее под ногами сквозь огромные стеклянные панели виднелся распростертый внизу город. Моя жизнь теперь совершенна, и я изменяю мир к лучшему, просто живя в нем.

Дверь в комнату открылась, и вошла уборщица вся в синем.

На ее лице – удивление, тотчас сменившееся подозрительностью. Если бы мир помнил меня, это был бы косяк, провал, ведь я стою здесь, явно совершая нечто незаконное, а в момент неуверенности я чувствую, как лицо у меня становится виноватым, прежде чем нацеплю на него улыбку. Передать мой словесный портрет в не столь мультиэтническом Токио не составит особого труда, но я – ничто, лишь легкий дискомфорт в груди, который позже можно списать на икоту, я – страх, исчезнувший так же быстро, как и нахлынувший, я, (ничего не стоящая?)

уже практически забытая, когда чуть отталкиваю ее в сторону и бегу к двери.

Растущее подозрение, на котором я сейчас сыграла.