Совершенство [Образец совершенства] полностью

Вода, льющаяся из мраморного желобка над головой Сиелах, была такой же теплой, как и всегда. Ситхи провели на Кеше уже пятнадцать стандартных лет, так и не обретя ни надежды вырваться отсюда, ни элементарного бытового комфорта. Но они научились жить с тем, что есть.

Талая вода ледника преодолела полконтинента, прежде чем омыть сверкающими каплями темную кожу Сиелах. Кеширские наездники перевозили ее в массивных бочонках, укрепленных на широких спинах уваков. Слуги на крыше нагревали воду и прогоняли ее через фильтры, очищая от плесени и грязи.

Сиелах тщательно терла кожу пемзой, привезенной от подножия Ссесел Спайр, за много километров отсюда. Кеширские мастера красиво обточили для нее камень — их больше интересовала форма, нежели функциональность. Что Сиелах и требовалось.

Напустив на себя обычный презрительный вид, она выглянула из душевой кабинки. Душ — невиданное для Кеша удобство — сконструировали для нее ситхи, как только она переехала к коммандеру Корсину. Но во многом остальном ее новое жилище больше напоминало храм, а не дом.

Невозможно заполучить все. По крайней мере, не здесь.

Пятнадцать лет… Как оказалось, кеширский календарь практически полностью соответствовал календарю ситхов. Кто бы мог подумать? Сиелах вышла из душа, оставляя на полу лужицы воды. Время пролетело, словно провалилось — незаметно. По крайней мере, на ее внешности годы сказались мало. Это подтвердило и ее отражение в огромном, во весь рост, зеркале — стекло кешири обрабатывали умело. Она выносила двоих детей, питалась пищей, пригодной более для домашних животных, но выглядела лучше, чем когда-либо. До сих пор ее внешность приносила ей только пользу. Впрочем, все это — пустое. Единственное, что важно для нее по-настоящему — это время.

— Я знаю, что ты здесь, Тильден.

Тильден Каах — ее кеширский слуга — как обычно, постарался остаться вне пределов зеркального отражения, забыв, что она может чувствовать его через Силу. Сейчас Тильден трясся у двери, старательно отводя в сторону свои огромные опаловые глаза и держа в дрожащих руках халат.

Надо же, и его эти годы не изменили, фыркнула про себя Сиелах, выхватывая халат. Почему бы ему и не посмотреть? Эта их серовато-лиловая кожа — назвать ее лавандовой язык не повернется; эти белые, цвета старости и бесполезности, волосы… Если кешири и восторгались красотой отдельных представителей своего вида, то это было до того, как они увидели ситхов.

К тому же Тильден просто обязан благоговеть перед ней. Ведь он жрец той веры, что признала ситхов древними божествами. Так что смысл жизни Тильдена состоял в служении Сиелах и почитании Сиелах. Тем больше она наслаждалась, мучая его, как сейчас; становясь кощунством, начинающим его день.

— Ваш сын вернется только вечером — он на охоте с наездниками, — отчитывался между тем слуга. — А ваша дочь, вместе с учителями, в Тахв.

— Хорошо, хорошо, — она отбросила поданное им платье и выбрала другое — поярче. — Что важного?

— Госпожу ждут днем в Палатах, для осмотра, — Тильден поднял голову, оторвавшись от своего пергамента. Сиелах, уже одетая, стояла у высокого окна. Слуга растянул губы в вежливой улыбке. — Больше ничего.

— А Великий Лорд?

— Его высокопреосвященство, наш спаситель с небес, на встрече со своими советниками, родившимися, как и госпожа, на небесах. Его гигантский друг тоже там, — он взглянул в свои записи. — Ах, да! Красный человек просил об аудиенции.

— Красный человек? — Сиелах всмотрелась в белую пену прибоя, — Равилан?

— Да, госпожа.

— Тогда мне пора, — она потянулась и резко развернулась, ища туфли. Они, разумеется, уже были в руках у Тильдена. Эта пара обуви — все, что осталось от ее гардероба после крушения «Знамения». А кешири так и не научились шить нормальные туфли. Так что, она предпочитала свои.

— Я… я не желал, чтобы ваше утро так рано стало рабочим днем, — Тильден заикался, помогая ей обуться. — Простите. Вы закончили с купанием? Я скажу, чтобы воду очистили.

— Успокойся Тильден, мои обязанности мне в радость, — Сиелах собрала свои темные волосы на затылке, скрепив их резной костяной заколкой — подарком какого-то туземного аристократа, чье лицо, как и имя, давно выветрилось из ее памяти. Она остановилась на секунду в проеме отполированных до блеска дверей:

— Пусть привозят больше воды, и пускай берут ее с дальнего конца хребта — так лучше для кожи.