И я была ей очень за это благодарна. Одна бы я, наверно, умерла от разрыва сердца. В обеих комнатах все было буквально перевернуто вверх дном. Все вещи были вывалены изо всех шкафов, – как Мамай прошел. Перевернута мебель. Татьяна Сергеевна сразу же предложила мне все это сфотографировать – на всякий случай. Чтобы показать потом, кому надо, в каком Сонни был состоянии. Так мы и сделали. Сама бы я, если честно, до этого не додумалась бы – настолько я была потрясена. Но главные потрясения еще ждали меня впереди. Например, когда я обнаружила, роясь в вещах, что исчез мой российский паспорт. Моя тетрадка со стихами, которые я писала в ней с детства. И старый переносной компьютер, на котором я писала свою дипломную работу. За месяц до защиты!
Что было потом, что она говорила мне, как-то выпало из памяти. Даже не помню, сколько она просидела со мной. Помню, что она ушла, а я так все и не могла набраться сил и привести комнаты в порядок. Я не могла сидеть спокойно, мне хотелось с кем-нибудь говорить, но говорить было не с кем, и я начала названивать всем своим знакомым, рассказывая, что случилось – причем каждый раз как только я клала трубку, мне снова становилось так страшно, словно я, не умея плавать, почувствовала, что земли под ногами нет. И я снова хваталась за трубку и звонила кому-нубудь еще… Дозвонилась и до родных. Они, как и я были в шоке – и уверяли меня, что Сонни еще одумается. Его родным после вчерашнего разговора я звонить больше не стала – это было выше моих сил. Я боялась сорваться, поехать в Тилбург и натворить чего-нибудь такого, что эту историю совсем бы уж стало не расхлебать.
Потом позвонила мне Татьяна Сергеевна и стала приглашать меня пожить у них. Мне действительно страшно было оставаться в этом пустом захламленном доме, где в любую минуту под дверями мог появиться мой разгневанный супруг (я была совершенно уверена, что если он и появится, Лизы с ним не будет. Я боялась, что он уже увез ее на Кюрасао!). И я только открыла рот, собираясь уже было согласиться, как трубку у Татьяны Сергеевны отобрал Вячеслав Федорович и бодренько, голосом заправского голландца сказал, что мне ни в коем случае нельзя покидать мой дом, иначе Сонни опять вернется, опять поменяет замок, и я окажусь бездомной, а бездомным детей не отдают. Все это было настолько невероятно, что просто не укладывалось у меня в голове. Значит, если тебя выгнали на улицу, то ты же еще и виновата? И теперь надо сидеть как в осажденной крепости, боясь выйти даже за хлебом?
Я слышала, как где-то за спиной у Вячеслава Федоровича плакала в голос Татьяна Сергеевна – плакала и кричала на него матерными словами, которые я никогда в жизни не ожидала услышать от кандидата наук и жены профессора:
– Чурбан бесчувственный!- это было единственным цензурным из всего, что она кричала сквозь плач.
А Вячеслав Федорович, оставаясь вежливым и корректным, просил у меня извинения, прикрывал трубку рукой, и я приглушенно слышала:
– Татьяна, Татьяна, прекрати истерику! Не вмешивайся ты в чужую жизнь! Ты ей сегодня поможешь, а они завтра помирятся…
Ага. Вот, значит, как. Ну, спасибо, дорогой соотечественник…
– Одним словом, держитесь, Женя!- бодро сказал он, возвращаясь к трубке. И я подумала, что сейчас он добавит «мысленно вместе».
– Спасибо, – сказала я, делая вид, что не слышала всего, что происходило на том конце трубки. – Постараюсь.
А когда я повесила ее, я разревелась с новой силой. Еще никогда в жизни я не была настолько одна.
Вторая ночь прошла тоже плохо. Вещи так и лежали везде, и в них и в разбросанных Сонни моих бумагах всю ночь шуршали мыши. Дело в том, что дома вокруг нашего уже начали сносить, и все мыши из них рванули к нам. В нашем доме было полным-полно маленьких дырок, и избавиться от мышей не было никакой возможности. Не заводить же за пару месяцев до сноса кошку. К утру я почти начала сходить с ума от этого шуршания, от бессонницы и оттого, что уже два дня ничего не ела. Но кусок в горло мне по-прежнему не шел. Я поняла, что ни за что не смогу оставаться в этом доме, – даже если Сонни и вселится обратно и заявит, что я ушла отсюда добровольно. Еще одна такая ночка – и я наложу на себя руки, как тот знакомый полицейского много лет назад. А интересно, кто он был, почему он это сделал?….
Как только я поняла, в какую сторону повернули мои мысли, я тут же позвонила своей университетской подруге Петре – той самой, высокой краснощекой, прямой в обращении Петре, которая так любила императрицу Елизавету Петровну и дарить мне свои старые наряды…
…В те страшные месяцы я по-настоящему узнала и человеческую подлость, и человеческое благородство. Узнала, кто мне был настоящим другом, кто- «и не друг, и не враг, а так», а кто оказался, как ни странно, и врагом. Петра на 200% вошла в первую категорию.
Петра поняла все с полуслова.
– Сиди, никуда не уходи, мы с Филаретом сейчас приедем.
Филарет – это ее сын, который всего на 4 года младше меня. Петра назвала его в честь нашего церковного деятеля: имя уж больно красивое, по ее словам.
