Алекс встретил нас радостно. Мы говорили о бывших институтских друзьях – кто сейчас где, кто чем занимается. Сам Алекс, дипломированный документовед, чем-то торговал. И с гордостью показывал нам имеющиеся у него акции АО «МММ», которые, по его словам, должны были принести ему баснословные доходы. Я только бровями повела. Но Алекс не заметил этого. Он уже ругал на чем свет стоит своих бывших соотечественников -латышей, за независимость которых он так недавно сам выступал. Несмотря на то, что он родился в Риге и свободно говорил по-латышски с детства, а в паспорте у него на латышский манер было записано «Алексейс Курбатовс», своим его они так и не сочли…
Покончив с латышами, Алекс перешел на рассказ о том, как они с Любой поучаствовали в Москве в телевизионном ток-шоу. Все началось с того, что Люба увидела в газете объявление: для участия в ток-шоу требуются семейные пары, у которых нетрадиционные представления о семейной жизни. Люба посоветовалась по телефону с Алексом (она жила у себя под Курском, он – в Москве, и виделись они 2 раза в год), и они решили подать заявку на участие. Их нетрадиционность заключалась в том, что они не требовали друг от друга верности и не спрашивали друг друга, кто как жил те полгода, что они друг друга не видели.
На ток-шоу на Любу стали нападать и стыдить ее. Она у нас девушка упрямая: если ей сказать, что дважды два – четыре, она непременно ответит, что восемь, и Любу понесло… «Бросая вызов толпе», она наговорила там такого! И только уже приехав домой и начав смотреть передачу, с ужасом осознала, что смотрит ее не только она сама, но и все ее родные, знакомые и коллеги по работе…
– Любка потом месяц на улицу без темных очков не выходила!- хохотал Алекс, – Мне-то проще, мои предки теперь в Германии, брат- в Израиле. Мне даже понравилось, когда меня на улице узнавали.
Мы засиделись у него допоздна. Но я все равно хорошо выспалась – потому что не надо было ночью вставать к Лизе. Хорошо, что мама взяла на два дня отгулы!…
Мы съездили потом еще в несколько окрестных городов- в нашей области. На автобусе. Так что это неправда, что я с Сонни в России «никуда не ездила». Маленькие провинциальные городки нам обоим были намного приятнее, чем Москва, хотя и по разным причинам: мне – потому, что там мне казалось, что жизнь осталась прежней, там было намного больше остатков социализма, а Сонни – потому, что там еще можно было купить что-то сделанное в самой России. Причем чем дальше от Москвы, тем более интересные и хорошие российские вещи можно еще было найти в магазинах. (Например, наши отечественные, а не китайские игрушки для Лизы. Или фотообои с настоящим русским пейзажем, а не с пальмами.) И каждую следующую нашу поездку в Россию надо было уезжать для этого от Москвы все дальше и дальше и дальше…
Самым нашим любимым городом в России стала Калуга, с ее вздымающейся в небо серебряной ракетой у музея Циолковского на обрывистом берегу Оки, с которого открывался щемящий мне сердце такой родной, такой русский пейзаж…
А что щемило у Сонни, не знаю. И не потому, что это была моя страна, а не его. Просто он считал патриотизм и любовь к Родине пустыми словами и глупостью. Он сам мне об этом говорил. Несмотря на то, что возмущался, когда его остров назвали «Курако»…
…Когда мы вернулись из Москвы, мама радостно сообщила нам, что Лиза вчера сделала свои первые шаги. В нашем городском парке.
Лизу в городе за свою принимали все цыгане.
– Это вы нашу девочку украли!- говорили они нам. И многие русские наши земляки тоже думали, что ее папа цыган – пока его не видели! -, потому что не могли себе представить никого темнее.
Владислав Андреевич же величал ее «Дружба Народов»:
– Надежда Ильинична, как там Ваша Дружба Народов поживает?
Лиза была кудрявая, толстощекая, смуглая до черноты,с миндалевидными грустными индейскими глазами. Очень серьезное ее личико время от времени неожиданно становилось настолько же озорным и лукавым. Она была ребенком очень музыкальным – и очень впечатлительным. Когда по телевизору показывали какой-то фильм с Пьером Ришаром, где его герою угрожал злодей, Лиза, игравшая у телевизора и, казалось, его не замечавшая, вдруг издала пронзительный вопль, схватила свой водный пистолет и, размахивая им в одной руке и сжатым кулачком другой руки помчалась к телевизору – за Ришара заступаться.
В те выходные мы впервые повезли ее к прабабушке – моей бабушке Стенке, которую я сама не видела уже лет 20. Мой отец заехал за нами с утра на своих «Жигулях» вместе с братьями. Наступало лето, и уже было жарко.
– А он что, сам поведет?- схватилась за сердце мама. – Помню, как он права себе оформлял, еще в 69-м…Поставил ящик пива начальнику ГАИ. Я бы на твоем месте лучше на автобусе поехала!
Но я уже давно привыкла к тому, каким тоном она про отца говорит, и не испугалась.
– Ничего, мы как-нибудь… Тут же ехать минут сорок, не больше.
– Скажи ему, чтоб помедленнее ехал!- кричала мама нам вслед, когда мы спускались по лестнице.
