Оказалось, мама так заговорилась с Володей и его тренером, что осталась в Москве до последней электрички. От вокзала до нашего дома было минут 20 ходьбы, не больше. И мама пошла пешком, как мы все всегда обычно ходили. За ней с самого вокзала увязался какой-то тип, но она не придала этому большого значения: решила, что ему просто по пути. Они даже разговорились. Он вел себя совершенно обыденно и спокойно – пока они не дошли до нашего подьезда…
Мама сказала мне шепотом, что он ей там предложил.
– А я ему и говорю: пусть тебе Ельцин с Горбачевым пососут! И как начала орать.. Он звезданул меня лбом с размаху, как уголовник, и убежал. Вот, видишь, бровь разбил…
Такого на моей памяти за все мои почти 23 года в СССР не случалось не только ни с кем из моих родных, но и ни с кем из моих многочисленных знакомых. Никогда!
Значит, «эротика – это искусство», господин Горбачев? «Часть мировой культуры», к которой нам необходимо приобщиться? Чтоб ваших внучек к такому искусствому в какой-нибудь подворотне приобщили!
Мама не хотела идти в милицию:
– Какой от них толк? Ты что, не знаешь, какие они у нас теперь? Скажут, а зачем по улице вечером шла? А что, у нас улицы по ночам уже зарезервированы для бандиов? Хозяева мы в своем городе или нет? Расскажу Сашку, пусть он с ним разберется… Я видела, в какую сторону он пошел. Этот тип сказал, что недалеко здесь живет.
– А к врачу? Твою бровь зашивать надо, нельзя так оставлять, засорится, заражение будет…
– Ничего, я ее перекисью водорода…
И так к врачу и не пошла. К утру глаз ее опух и закрылся. А еще через два дня из брови начал выделяться желтый гной.
– Надави мне, пожалуйста, на бровь, выдави его,- просила мама, морщась от боли. – Сама не могу, слишком больно.
И я, ругаясь на нее и говоря, что она подцепит заражение крови, морщилась и выдавливала из раны гной и мазала ее перекисью водорода. Рана не заживала еще долго. Но, к счастью, заражения не было. После этого случая в психике мамы произошел первый надлом.
Володя очень расстроился, когда узнал, что с ней случилось. Даже считал себя виноватым – ведь это к нему она в Москву ездила.
Наша первая с ним встреча прошла достаточно ровно, хотя оба мы чувствовали друг друга смущенно.
– А ты с акцентом стала говорить, с акцентом… – наделанно засмеялся он.
Господи, неужели я действительно так изменилась? Мне казалось, что сам Володя изменился гораздо больше меня.
Володя немного поправился, но главная перемена в нем была не в этом и даже не в том, что из юноши он теперь уже превратился в мужика. Просто раньше самым обаятельным в нем была его застенчивость, а теперь от нее не осталось и следа. Видимо, не прошли бесследно постперестроечные походы в баню. Но все равно, встреча с ним всколыхнула во мне воспоминания – о таком еще совсем недалеком времени, что, казалось, его можно было потрогать рукой. Времени, когда жизнь была настолько непохожей на окружавщее меня теперь царство соловьев-разбойников, от каждого соприкосновения с которым возникало такое ощущение, словно тебя ударили кувалдой по голове…
Мы с Сонни сходили в гости к его родителям. Сонни знал о Володе – но, конечно, не все это. Как я могла признаться ему в том, в чем даже самой себе не признавалась? Да и в чем было мне признаваться, если между мной и Володей никогда ничего не было, даже поцелуя в щеку?
Володины родители оказались простыми, славными людьми – особенно мама. Я ей тоже очень понравилась. Она чуть ли не в открытую жалела, что у нас с Володей не сложилось. Такой же милой и простой была и Володина сестра. А вот у отца их чувствовался крутой нрав. Алеша же вообще скоро стал мне как младший брат. Он быстро почувствовал мой душевный настрой, и с ним я могла быть откровенной – даже без слов. Принял меня как свою даже маленький и страшно вонючий пес Володи – Арнольд, напоминавший его своей приплюснутой комплекцией.
Когда Володя провожал нас домой в тот вечер, на прощание он сжал мою руку – так крепко, что я чуть не вскрикнула – и вдруг провел большим пальцем по середине моей ладони. И одновременно мягко обнял меня другой рукой на секунду за талию. Я, уже почти свыкшаяся с мыслью, что мы будем просто друзьями – какими и были всегда,- чуть не упала прямо на улице без чувств. «Где ты раньше был?…”
Было темно, Сонни был веселым, подвыпившим и ничего не заметил.
В полном смятении я рассказала обо всем маме. Но она только пожала плечами- мол, мне не стоит воспринимать его так всерьез, ничего такого страшного не случилось, и не ходить из-за этого на трек было бы просто глупо – ведь там будет так интересно.
Моя мама никогда не воспринимала всерьез чувства других людей. В данном случае не Володины, конечно (у него и не было никаких чувств, он был просто реваншист по натуре), а мои.
…Через два дня я поняла, что лучше мне Володю больше не видеть. Даже с трибуны на треке. Но мама не слушала меня и вытащила нас с Сонни туда чуть ли не силком. Сонни было интересно – как было интересно ему все новое. А у меня кошки скребли на душе. И не зря…
