Когда ты таинственным способом добываешь их домашний адрес и отправляешь им по почте пряник на день рождения (они даже не знают, что ты знаешь, когда он у них!), когда ты совершаешь “круг почета» вокруг их дома (в другом городе!), когда ты едешь туда, говоря подругам только что ты едешь «на Родину героя», сам «герой» только простодушно удивляется, узнав об этом: «Что ж ты на чай не зашла?” А в худшем случае – пугается до смерти, если ты пошлешь ему открытку к Валентинову дню со стихами собственного сочинения! Не потому, что стихи такого качества, а потому, что ему никогда никто таких знаков внимания не оказывал!
Мама тоже была часто влюблена. Но не так, как я – хотя и в людей не менее недоступных. В хоккеиста Вячеслава Старшинова и в певца Сальваторе Адамо, которого недовольный ее увлечением дедушка упрямо называл «этим безголосым». Она рисовала Адамо (мама очень здорово рисует), и мы с ней хором распевали «Tombe la neige”. А еще помню, как я плакала, когда Старшинов ушел из большого спорта – тоже из-за мамы. Как же она теперь без Старшинова-то будет?
Когда много лет спустя самая большая тайная любовь ее отрочества – один известный велосипедист встретился ей в реальной жизни и пригласил ее поужинать, мама до ужаса перепугалась и отказалась. «У меня были такие красивые мечты о нем. А вдруг он в жизни окажется одноклеточным?» Мне с моим характером подобные страхи были неведомы – я ни за что не упустила бы такой шанс познакомиться со своим кумиром! Одноклеточный или нет, но ты никогда этого с точностью не узнаешь, если откажешься. А вдруг у него ума палата, и он еще даже лучше и интереснее, чем твои давние о нем мечты?… Мне с самого начала импонировала дагестанская поговорка – «Лучше взять и каяться, чем не брать и жалеть».
Мама была рыжая, веселая и очень красивая – почти такая, как Женька Комелькова. Такая красивая, что я и в подметки ей не гожусь. Но меня это никогда не расстраивало: по характеру мы очень разные, маме всегда было приятно внимание окружающих, а я хотела оставаться в тени, в красавицы я не метила и внешностью своей была достаточно довольна (если бы еще быть чуточку посмуглее, а лучше – вообще мулаткой…). Наряды меня не интересовали – до такой степени, что я расстраивалась, если мне дарили новое платье на день рождения: лучше бы купили хорошую книжку или диск!
В конце 70-х многие принимали маму издалека за Аллу Пугачеву – из-за прически. Я обижалась – моя мама же настолько красивее! Натуральный цвет волос у нее был такой же как у дедушки – темно-рыжий, цвета густого гречишного меда. Это уже потом она их осветлила. Несмотря на очень женственную внешность, у нее всегда был железный характер и аналитический, мужской ум. Плюс невероятная, типично русская категоричность. (Если я вам кажусь категоричной, то представьте себе человека категоричнее меня в 100 раз.) Мама из тех людей, которыми хорошо восхищаться на расстоянии и с которыми нелегко ужиться под одной крышей. Но для любого ребенка, конечно, его мама – самая лучшая. Маруся сильно плакала, когда я как-то выдала ей, что у нас дома говорили о ее маме: что она дура потому что у нее 6 детей. Я не понимала: за что она обижается? Ведь раз так сказала моя мама, значит, это правда. Когда я в первый раз открыла для себя, что моя мама может говорить неправду (она заманила меня в поликлинику на прививку, сказав, что это ей туда надо), это было для меня большим потрясением. Я была глубоко оскорблена в своих чувствах, тем более, что не было нужды так бессовестно меня обманывать. Конечно, никто не любит прививки, но я поныла бы и перестала. Гораздо неприятнее прививок сдавание крови на анализ из пальца.
Периодически у мамы появлялись реальные- не такие как Адамо- друзья мужского пола. Впрочем, к моей радости, не слишком часто. Будучи ребенком, я искренне не понимала, зачем маме может быть нужен кто-то еще, кроме меня. Сам факт этого усиливал во мне низкую самооценку. Неужели меня ей недостаточно? Ведь мы так хорошо живем, у нас есть и бабушка, и дедушка, и Шурек, и даже голуби…
С появлением очередного друга мама начинала позже приходить с работы и чаще уходить в выходные, что, естественно, меня огорчало. Попытки подружить меня с предметом своего увлечения обычно не увенчивались ничем.
Больше других мне запомнился поэт -Дима – «высокий блондин в черном ботинке», как я его за глаза называла, с кисло-мечтательным, как и полагается поэту, не по возрасту морщинистым лицом (он был моложе мамы лет на 5) – он дарил мне кучу хороших детских книжек и даже один раз посвятил мне свои стихи, которые он собственноручно выжег на деревянной доске. Потом, когда они с мамой расстались, бабушка использовала эту доску вместо подставки под чайник.
«Трудна дорога на Парнас!
Нам муза сделала наказ:
С порывом страстным повенчай
