Самое главное, что я не могла даже восстановить в памяти приснившийся мне сон в деталях: все, что я помнила, – это слова. Острые и ядовитые, как змеиные зубы, они впивались в мое сознание, и от них не было защиты, как ни старалась я спрятать голову в подушку и закрыть уши.
Боль не утихала, а усиливалась, а воздуха становилось все меньше и меньше – с каждым новым оскорбительным словом, отпечатавшимся в моем сознании. Мне вспомнилось, как называла такое чувство моя бабушка: если я в детстве обижала её, бабуля говорила, что на сердце у неё "повис камень", и маленькая я после этого изо всех сил старалась тот камень с бабушкиного сердца скинуть: ходила с игрушечным ведерком за водой, помогала бабуле полоть грядки, мыть посуду.
И поминутно спрашивала: "Ну как, бабушка, камень уже стал легче?"
Вот только меня никто сейчас об этом не спросит, – и у меня не было на этот счёт иллюзий… Засыпать ещё раз я боялась :каждый раз, когда я забывалась сном, змеиные зубы ядовитых слов впивались в неё с новой силой; от них не было спасения ни днём, ни даже ночью…
Кошмарные сны, постепенно отпускавшие меня за последний год, вернулись, как это ни странно, с приездом мамы. Хотя, казалось бы, этому можно было только радоваться -далеко не все наши соотечественницы, живущие за границей, имеют рядом самого близкого человека. Именно таким человеком- самым близким – была для меня мама все эти годы. Приехала она ко мне опять в октябре. Я не стала пока говорить ей о переменах в своей жизни – и правильно сделала. Но и без этого с мамой творилось что-то непонятное. Я с трудом узнавала ее.
Я попыталась определить в своей памяти момент, когда в маме начались перемены,- и не смогла. Наверно, с тех пор, как перемены начались в маминой жизни – и в жизни нас всех ? Я вспомнила, какой была мама, когда я росла, как я гордилась своей мамой практически всю жизнь, – и мне стало горько…
Начальник большого отдела на крупном заводе, моя мама была не только умной и сильной женщиной, но и первой в городе красавицей. Я, пожалуй, до самого последнего момента считала, что нет такой проблемы, которая была бы маме не по плечу. И тем труднее мне было сейчас понять, что с ней творилось.
Недавно мама вышла на пенсию, хотя была ещё достаточно молодой. Честно говоря, она, наверное, поступила правильно: ибо слишком больно было смотреть и не иметь никакого влияния на то, как распродается по кусочкам родной завод, как останавливается производство, как цеха, совсем ещё недавно выпускавшие продукцию, превращаются в склады, и как радуется этому новое заводское руководство, похожее по своему умственному уровню на стрекозу из басни Крылова: " Счастье-то какое привалило, можно ничего не делать, а денежки идут!" – как откровенно-наивно говаривал новый директор, до которого ну никак не доходило, что завтра ему скажут: "Ты все пела? Это дело… Так пойди же попляши!".
Я вспомнила одну из горячих дискуссий дома, между мамой и моим «новорусским» брательником Гришей, высокомерно презиравшим "инженеришек" и "работяг", которые "не умеют делать деньги".
– Если бы не мы, вас бы сейчас искать негде было! Вы вот уже второй десяток лет прожираете то, что мы создали – а сами не создаете ничего!- отбрила его мама, и я была с ней совершенно согласна.
Однако с недавних пор мне стали бросаться в глаза нерациональные противоречия в мамином поведении, а сама мама становилась все менее и менее узнаваемой - вплоть до того, что я все чаще стала её просто бояться.
С одной стороны, в молодые годы мама любила французские духи, Алeна Делона и охотно слушала по вечерам "Голос Америки", "Немецкую волну" и BBC- и в партию вступила, по её собственному признанию, в значительной мере для того, чтобы стать начальником. С другой – сегодня она считала все не только советское, но даже и сегодняшнее российское (несмотря на то, что тут же говорила, что власть у нас в стране находится в руках паразитов и сволочей!) безупречным, а всех западных людей- без исключений – законченными идиотами.
С тех пор, как она поселилась со мной, я постепенно начала опасаться выходить с ней на улицу: мама разговаривала сама с собой, передразнивала совершенно незнакомых ей людей в магазинах, говоривших на непонятном ей языке (учить который она наотрез отказывалась, заявляя тут же, что ей не о чем разговаривать "со здешними дебилами") – и даже, к великому моему стыду, соседских собак.
– Гав-гав-гав!- громко бросала эта почти 60-летняя солидная с виду, до сих пор ещё красивая женщина, проходя мимо соседского забора, в ответ на доносящийся оттуда лай…
С одной стороны, здесь она называла местных жителей "питекантропами" и "ленивыми аборигенами", не в пример таким умным, трудолюбивым и образованным нашим с вами соотечественникам. С другой стороны, когда мы с ней приезжали в Россию, мама и там поминутно обрушивалась на ни в чем не повинных и совершенно её не касавшихся прохожих на улицах, в маршрутках и в очередях, называя их "быдлом" и "потомками крепостных рабов"…
