И то правда… Например, это я сводила Конора впервые в его жизни в ирландский же театр. Театры в Ирландии на удивление хорошие, классического стиля, схожие по школе с нашими. (Не то, что голландские – экспериментальная «смесь галки с медведем и армяшки с мотоциклом», с почти непременно обязательным ритуальным раздеванием кого-нибудь на сцене.) Смотрели мы с Конором «Трамвай «Желание». Он чуть все ладони себе не отбил – так громко хлопал актерам в конце – и вернулся домой потрясенный. Так что же, спрашивается, мешало ему самому раньше туда ходить? Правильно, не было такой привычки…
Впрочем, как только речь зашла о политике, оказалось, что с моей мамой им тоже поговорить не о чем. Мама пришла домой в таком гневе, что даже ирландцы начали ей казаться симпатичными.
– Больше я в тот парк – ни ногой!- заявила она.
– А почему это ты? Пусть это он – ни ногой, раз ему не нравится!- возразила я.
– Вот, вот, видишь, ты здесь совершенной стала пофигисткой! Что чувствует твоя родная мать, тебе все равно!
А разве родной матери не все равно, что чувствую я?…
В январе после того, как мы достаточно печально отметили Новый год – я все никак не могла внутренне смириться с предстоящей разлукой!- мама увезла Лизу домой. Я горько плакала в аэропорту, а она всерьез недоумевала:
– Тебе радоваться надо! Теперь поспишь в свое удовольствие, будешь жить как хочешь…
– Нет, как раз как хочу, я и не буду жить…
– Не понимаю я тебя. Вот когда у тебя будут приличные условия для ребенка, тогда и приглашай! А то придумала – какие-то чужие подвалы…
Чего она хочет, чтобы я женила на себе какого-нибудь престарелого вора в законе?
На прощание случилось еще одно маленькое чудо: самолет из-за тумана задержался аж на 7 часов! И, как это было возможно только в Ирландии (да и то до 11 сентября), меня, у которой не было билета, работники аэропорта, увидев моего больного ребенка, пропустили вместе с Лизой и с мамой внутрь. «Только быстро!» Я сидела с ними в зале ожидания, потом довела их до самого трапа самолета.
– Только обещай мне, что хоть дома-то еще попробуешь найти ей хороших врачей!
Всю обратную дорогу я ревела. Отзывчивые ирландцы в автобусе спрашивали, чем они могут мне помочь и наперебой предлагали мне свои носовые платки. Эх, мама, мама… Какое мне дело до того, какие ирландцы на лицо – если у них такие прекрасные души?…
Когда, вернувшись из аэропорта, я увидела припаркованную у дома новенькую, с иголочки машину, которую мои домохозяева только что купили своему здровенному тунеядцу Биллу, мое терпение лопнуло. Это ведь и на мои кровно заработанные деньги! С какой же стати я должна продолжать отдавать их чужому дяде, когда у моего собственного ребенка здесь нет порядочной крыши над головой?
Надо что-то делать. Надо что-то менять. Если нельзя в Дублине найти такое жилье, где можно спокойно жить с больным ребенком, значит, надо уезжать куда-то еще. Если ее нельзя здесь лечить, то тем более. Но куда, я пока не знала. Наступил период глубокого траура…
«She’s crazy like a fool
What about it, Daddy Cool?”
«Прохоров сумрачно затаился в подрагивающей кабине, вызвав образ со школьной фотографии, опять закрыл глаза, затем снова деловито открыл их, чтобы понять, отчего же это над ветровым стеклом, на самом стекле и даже на свободном пространстве приборного щитка «Степаниды» висят вырезанные из журнала цветные фотографии и рисунки, изображающие негров, негров и негров… Что это могло значить? Почему двадцатилетний парень коллекционировал фотографии… негров?… Негры тревожили Прохорова, как шепот за тонкой стенкой»
«- Отвечайте, пожалуйста, Андрей! Почему Евгений коллекционировал негров?
– Он давно вырезал изображения негров… Кажется, в третьем классе он взял в библиотеке «Хижину дяди Тома» и всю изрезал… В класс приходил директор, старуха библиотекарша, слепой завуч Викентий Алексеевич… Они тоже спрашивали: «Почему ты это сделал, Евгений Столетов?» Женька молчал…»
(Виль Липатов «И это все о нем»)
…Огромное влияние на формирование моей личности, как написали бы в официальной биографии, если бы она у меня была, оказал мой дядя Шурек. С ударением на «е». Вообще-то он просто Саша, и в раннем детстве я даже называла его дядей. А потом перестала: ведь «дядя» – это что-то такое солидное, взрослое, серьезное. А он просто стал моим лучшим другом. И остается им и по сей день. «Ты мне и мать, и отец, и дядя!» – гласит африканская пословица. В некоторых африканских культурах дядя – брат матери играет особую роль в воспитании ребенка. Так было и в нашем с ним случае.
