У меня были отдельные тетрадочки, где я записывала названия всех новых песен «Негритюда» и исполнителей всех ролей во всех их новых фильмах, а также рукописный путеводитель по Моногамбе, где все улицы и различные сооружения были названы именами темнокожих героев с разных континентов, от Гарриэт Табмен до ангольской Карлиты. (Единственное исключение делалось для корейцев: их прообразом были корейские друзья моего троюродного брата, речь о которых у нас еще пойдет. ) Кроме того, Ика Верон периодически публиковала свои дневники. Эти «фантазии Веснухина», в которых реальные события перемешаны с чистой воды фантастикой, а школьные контрольные именуются «пресс-конференциями» и по сей день у меня сохранились. И если кто-нибудь полагает, что я хоть когда-нибудь мечтала жить в Западной Европе, пусть почитает хорошенько, какими словами я отзываюсь там о колониальных державах вообще и об Англии с Нидерландами в особености…
…Все шло хорошо, хотя периодически Ика Верон страдала приступами хандры, как и полагается подростку, но в один прекрасный летний денек Шурек (не корсиканец из фантазий, а мой собственный дядя!) вышел из нашего туалета типа сортир во дворе, зажмурился от солнца и весело, как бы невзначай, бросил мне: «Ну, и как там поживает твой супруг Бобби Фаррелл?» Не знаю, как я осталась в живых после этой фразы. Он меня без ножа зарезал.
Тайна перестала быть тайной. Оказалось, какая-то из моих черновых бумаг попала под руки дедушке, который, не глядя, разорвал ее и отправил туда, куда отправлялись все старые бумаги в нашем доме (туалетной бумаги у нас в то время не было). А Шуреку было скучно, и он, будучи в нужнике, решил их до использования перечитать…
К его чести, он не очень смеялся надо мною. И Бобби я нисколечко любить не перестала. Я любила его еще долго – до самого поступления в институт, до 18 лет, когда жизнь столкнула меня уже с мужчинами реальными. Сравнение, кстати, оказалось не в их пользу! И я до сих пор благоговею при имени этого человека. Да, конечно, на самом деле он совсем не такой, как в моих мечтах, но сколько счастья подарил он мне, сам того не подозревая!
Можете себе представить, как относились в школе к такому странному созданию, как я. Хотя школа была еще советская, и что такое «bullying”, мы понятия не имели. Для этого, видно, тоже необходимо «свободное общество». Дразнилки советских детей дальше «Мирон-сопливый долдон» не заходили. Да и литературный герой, который в то время считался образцом нашего современника – мой тезка комсомолец Женя Столетов – тоже, помнится, с детства собирал фотографии африканцев и обклеивал ими свой трактор…
В школу я пошла сравнительно поздно: в 7,5 лет. Но альтернативой было бы начать ее на полгода раньше, чем полагалось, а бабушка всегда говорила мне: «Вырастешь, милок, успеешь! Зато потом детства уже не вернешь.» И я это твердо запомнила.
Мне повезло – в том смысле, что я попала в маленькую, спокойную, даже несколько партиархальную школу, напоминавшую по своей атмосфере тихий заросший водорослями пруд. Большинство детей из нашего квартала ходили в другую – образцово-показательно-огромную, с гигантским количеством детей из ближних новостроек, которые все свое дошкольное детство провели у бабушек в деревнях и не знали поэтому ни балетов, ни опер. Со всеми вытекающими отсюда последствиями для их интеллектуального развития, а иногда даже – и для поведения (им трудно было привыкнуть к городскому образу жизни).
Но когда мама пришла записывать меня туда, она опоздала – и я думаю, что к лучшему. Наша школа занимала два дореволюционных еще здания вдоль трамвайной линии, в 20 минутах ходьбы от нашего дома. По дороге к ней надо было пересекать несколько опасных дорог, и меня провожали в школу и встречали из нее лет до 14. Обычно провожала меня мама, которой было со мной по пути на работу, а встречала, как правило, бабушка. У нас была 6-дневка, с 8:30 утра до 12 (с 4 класса – до 2). В школе было две смены, и во 2, 5 и 6 классах мы учились во вторую смену: с 2 часов. Зимой возвращаться домой приходилось уже в темноте, но мне это даже нравилось. По крайней мере, можно было выспаться с утра (я «сова», а не «жаворонок»). Во второй смене я обычно делала письменные уроки с вечера, а устные – на следующее утро.
Здания были обнесены забором, а между ними – просторный двор, пригодный для занятий физкультурой и торжественных линеек. Там же мы обычно всем классом фотографировались. Правое здание, поменьше было для начальной школы, левое, с большим актовым залом на втором этаже – для школы средней. Полы в обоих зданиях были деревянные, коричнево-красноватого оттенка, натирали их опилками с каким-то маслом, оставлявшим красноватые следы на одежде, если на пол упасть. Уборщица, тетя Зоя, была очень суровой, и ребята ее побаивались. Озорников она гоняла тряпкой. Британские дети подали бы на нее в суд за нарушение их прав человека.
