Косыгинская реформа зафиксировала, что системные разломы в плановой экономике проходили не внутри отдельного предприятия, а уровнем выше – там, где вертикально согласовывались интересы отдельных предприятий, ведомств, министерств, там, где распределялись капиталовложения. Последнее обстоятельство позволяет понять, почему заводским руководителям линейного и среднего уровня (бригадиры, мастера, начальники цехов) было бесполезно требовать от своих подчиненных работать эффективнее. Если проблема была в неритмичности поставок сырья или устаревшем оборудовании, то идеологические кампании по мотивированию к труду были заведомо бесполезны. Это, по-видимому, объясняет неуспех позднесоветских кампаний по созданию ударных бригад или бригад коммунистического труда. Их провал особенно заметен на контрасте со стахановскими бригадами, которые успешно разрушали внутрицеховую солидарность 1930‑х годов и позволяли руководителям извлекать прибавочный труд из заводских соревнований[621].
Получалось, что рабочие не видели в линейных и цеховых руководителях своих классовых противников, а эти руководители не спешили выполнять указания слишком политически активных директоров и представителей администрации. Тем более что политическая иерархия на заводах продолжала действовать, и начальник цеха, который вызывал недовольство (или того больше забастовку!) рабочих, мог быстро лишиться своей позиции[622]. Более того, такая судьба могла постигнуть и недостаточно чуткого директора, который не нашел общего языка с руководителями цехов или лидерами общественных организаций. Коллективная жалоба в партком или тем более в районный комитет партии служила противовесом директорской власти. Таким образом, советский завод через практики трудового коллектива производил не только продукцию, но и политическую лояльность партии и внутреннее согласие. Для внешнего наблюдателя последнее воплощалось в патерналистской фигуре заслуженного директора.
Артикулированные трудовые коллективы, реально зафиксированные в конкретных производственных и социальных отношениях, к концу советского периода все больше становились влиятельными игроками в вертикальной ведомственной системе советской редистрибуции. Такая значительная роль трудового коллектива структурировала микрополитику советского промышленного предприятия. Трудовые коллективы создавали особый автономный режим отношений на предприятиях, для которого было характерно: 1) отсутствие системных конфликтов между уровнями заводских иерархий; 2) высокий уровень индивидуального контроля рабочего над своим трудовым процессом; 3) переплетение досуга и работы, перетекающее в личное и профессиональное взаимодействие коллег. Эти специфики становились маркерами, которые психологи, социологи и философы 1960–1970‑х годов, изучавшие социализацию, труд и досуг советской личности, использовали для выведения трудового коллектива как новой советской социальности. На работе складывалась основная советская малая группа, а технологические и политические особенности заводского пространства превращали конгломерат малых групп в трудовой коллектив.
Ошибкой или идеологическим самообманом советской социальной мысли стало темпоральное размещение новой социальности. Для Н. И. Лапина и тех, кто перенес его мысль в политическую практику, трудовые коллективы были феноменами рождающегося коммунистического общества, в то время как в нашей исторической реальности они оказались социальными группами позднесоветской экономики, которые попали в кризисное положение, не успев толком оформиться. В принципе зачатки явлений, которые породили социальность трудовых коллективов, можно увидеть и до 1970‑х годов, но только косыгинская реформа и исчерпание трудовых ресурсов деревни сделали их резко видимыми.
Янош Корнаи отмечал, что побудительный мотив дефицита в социалистических экономиках в конечном счете сводился к готовности директоров производить максимально возможное количество продукции[623]. Однако я полагаю, что исследователям стоит перестать видеть в советской экономике на уровне предприятий в качестве субъектов только директоров и перевести этот аргумент из области индивидуальной психологии (Корнаи пишет даже о «природных инстинктах» руководителей) в социальный феномен.
Вспомним, что в экономиках советского типа существовал ряд гомологически схожих явлений, повторявшихся в разных масштабах: цеховщина внутри предприятия, корпоративность отдельного предприятия и ведомственность на отраслевом уровне. Все они сводятся к тому, что экономическая единица должна воспроизводиться и для этого стягивает на себя максимальное количество возможных ресурсов. Эти явления постоянно идеологически осуждались как чуждые и случайные, но тем не менее систематически повторялись. Что стояло за таким систематическим партикулярным интересом в системе, которая не подразумевала вознаграждения за накопление богатства?
