Тт. Мессинг и Бельский отстранены от работы в ОГПУ, тов. Ольский снят с работы в Особом отделе, а т. Евдокимов снят с должности начальника секретно-оперативного управления с направлением его в Туркестан на должность полномочного представителя на том основании, что:
а) эти товарищи вели внутри ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ;
б) они распространяли среди работников ОГПУ совершенно не соответствующие действительности разлагающие слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является “дутым” делом;
в) они расшатывали тем самым железную дисциплину среди работников ОГПУ…
ЦК отметает разговоры и шушуканья о “внутренней слабости” органов ОГПУ и “неправильности” линии их практической работы как слухи, идущие, без сомнения, из враждебного лагеря и подхваченные по глупости некоторыми горе-“коммунистами”.
ЦК считает, что ОГПУ есть и остается обнаженным мечом рабочего класса, метко и умело разбившим врага, честно и умело выполняющим свой долг перед Советской властью».
Сталин проект утвердил. Последнюю фразу распорядился поправить: ОГПУ — это меч, «не разбивший врага», «а разящий врага». Вождь знал, что все еще только начинается.
Одновременно политбюро лишило Реввоенсовет СССР (то есть Ворошилова) права давать задания Особому отделу ОГПУ и осуществлять контроль над военной контрразведкой. Характерно недоверие руководителей государства к собственной армии.
Страх перед военными был сильным.
Маршал Матвей Васильевич Захаров вспоминал, как в 1925 году он, молодой командир, поступал в Военную академию РККА. Председателем мандатной комиссии был Ворошилов. Один из членов комиссии, заместитель начальника политуправления Красной армии Михаил Маркович Ланда, спросил:
— Как может быть у нас в стране бонапартизм?
«Я был молодой, горячий, — вспоминал Захаров, — и на этот возмутительный вопрос буквально ударил кулаком по столу и резко ответил: какой может быть бонапартизм? У нас руководящей силой в стране является партия».
Климент Ефремович, повернувшись к Ланде, сказал:
— Что, съел?
В 1937 году армейского комиссара 2-го ранга Ланду, который к тому времени стал ответственным редактором газеты «Красная звезда», арестовали как участника антисоветского военно-фашистского военного заговора и на следующий год расстреляли. Но ни в 1925-м, ни в 1937-м военного заговора не существовало…
Кремль, где работали и жили вожди, охраняли воинские формирования. 9 февраля 1936 года политбюро приняло постановление: «Подчинить Комендатуру Кремля со всеми воинскими частями Наркомвнуделу».
Коменданта Кремля комдива Петра Пахомовича Ткалуна перевели в кадры госбезопасности. Заместителем Ткалуну прислали из Наркомата внутренних дел комбрига Сергея Игнатьевича Кондратьева, бывшего командира дивизии особого назначения имени Ф. Э. Дзержинского. Еще одним заместителем коменданта Московского Кремля — по внутренней охране — стал старший майор госбезопасности Александр Иванович Успенский.
Ткалуна освободили от должности в сентябре 1937 года, арестовали 8 января 1938 года и обвинили в подготовке заговора с целью арестовать членов политбюро и захватить Кремль. Коменданта здания правительства Павла Николаевича Брюханова обвинили в том, что он, дескать, по совету Ткалуна женился на Александре Виноградовой, сотруднице особого сектора ЦК. Виноградова была официанткой и обслуживала кремлевскую квартиру Сталина. Она будто бы должна была отравить вождя.
Арестованного в апреле 1938 года комбрига Кондратьева заставили подписать показания, что он собирался захватить Кремль силами полка специального назначения и отряда специального назначения, которые охраняли въезды и входы в Кремль, правительственные учреждения и квартиры вождей…
Но главной целью был маршал Тухачевский.
На февральско-мартовском (1937 года) пленуме ЦК, где шла речь о борьбе с врагами народа, нарком обороны маршал Ворошилов заявил, что положение в армии не вызывает тревоги, потому что сторонников Троцкого уже изгнали из Красной армии.
Ворошилов с трибуны обратился к Кагановичу:
— Лазарь Моисеевич, перед тем как я пошел на трибуну, сказал мне: «Посмотрим, как ты будешь себя критиковать»… Я ему сказал, что мне критиковать себя очень трудно, и вовсе не потому, что я не люблю самокритики, — особенно больших любителей самокритики, впрочем, среди нас немного найдется… Но положение мое, Лазарь Моисеевич, несколько особое. И потому, что я представляю армию, — это имеет «кое-какое» значение, — и потому, что в армии к настоящему моменту, к счастью, вскрыто пока не так много врагов. Говорю «к счастью», надеясь, что в Красной армии врагов вообще немного. Так оно и должно быть, ибо в армию партия посылает лучшие свои кадры…
Ворошилову не хотелось давать в обиду вооруженные силы, которыми он руководил больше десяти лет. Он гордился Красной армией.
