Реальная причина протестов против материального прогресса, который делает возможным наука, заключается в доктринальной, скажем так, погрешности, в нынешней светской трактовке религиозной доктрины первородного греха: я имею в виду представление об «изначальной непорочности». Дайте человеческим существам гарантию пропитания, тепла, крыши над головой и отсутствия страданий – и в них возобладает «исконная» добросердечность, они сделаются мирными, дружелюбными и сострадающими, будут помогать ближнему и трудиться на общее благо. Окружите детей любовью и заботой – и они ответят вам любовью, забудут о своем эгоизме, станут охотно делиться игрушками и прочими детскими сокровищами с приятелями, будут с удовольствием усваивать полезные знания, и так далее. Неопытные учителя и молодые родители порой искренне верят, что дети не просто лучше знают, что им есть, а чего не есть, но и лучше разбираются в том, что полезно, а что бесполезно изучать; кроме того, они столь же искренне убеждены, что всякое проявление власти со стороны взрослых способно лишить детей «спонтанной креативности» и невинности восприятия мира.
Полагаю, не существует никаких формальных опровержений теории изначальной добродетели, хотя, судя по всему, мало что говорит в пользу ее достоверности. Но не получается отделаться от мысли, что приверженность этой теории является милой человеческой привычкой.
Будь теория изначальной добродетели обоснованной, научное мессианство воплощало бы собой «доброкачественные» амбиции, поскольку наука развивалась бы в таком направлении, которое позволило бы однажды создать среду, где восторжествовала бы та самая добродетель; но давайте все же присмотримся к малым амбициям, которые ученые лелеют в действительности.
Многие молодые ученые рассчитывают на то, что наука, которую они научились любить, способна стать инструментом трансформаций, ведущих к улучшению человечества в целом. Поэтому они сетуют, что лишь немногие политики могут похвастаться научной подготовкой и лишь немногие осознают, что конкретно обещает и что делает современная наука. Эти сетования обнажают глубокое непонимание подлинной сути наиболее острых проблем, стоящих перед современным обществом: тут и перенаселение, и достижение гармоничного сосуществования мультирасовых групп, и многое другое. Это не научные проблемы, и они не предусматривают решения со стороны науки. Я вовсе не хочу сказать, что ученые должны довольствоваться ролью шокированных зрителей политического спектакля, который угрожает благополучию народов планеты и даже человечеству как таковому; нет, ученые, будучи учеными, постепенно приходят к постижению того, что они могут и должны вносить посильный вклад в разрешение названных проблем, – однако подобные решения будут по определению временными, преходящими.
Что касается перенаселенности планеты, к примеру, ученые могут разработать безвредные и приемлемые методы контроля рождаемости (это непростая задача, если принять во внимание, сколь многое в человеческой физиологии и поведенческом репертуаре ориентировано на продолжение рода). Но допустим, что ученые справились; что дальше? Они не обладают необходимыми навыками для разрешения последующих политических, административных и образовательных проблем, которые возникнут при попытке внедрить эти методы контрацепции среди людей, не читающих назидательных трактатов и не привыкших предохраняться (а еще, не исключено, страстно желающих завести как можно больше детей).
Или же как ученому поступать в ситуации с межрасовой напряженностью? Здесь, пожалуй, его роль – скорее, роль критика, а не политика. Он может обнародовать историю возникновения смехотворных притязаний расистов и показать всю ничтожность и бессмысленность генетического элитизма, к которому призывал приснопамятный сэр Фрэнсис Гальтон[121]. Он может в итоге убедить политиков, чрезмерно поглощенных расовыми противостояниями, не искать у науки какой-либо поддержки их махинаций. Если коротко, имеется множество способов, которыми ученые могли бы поспособствовать относительному улучшению человеческой природы.
Функции социальной механики и социальной критики, по мнению многих ученых, лишают науку того положения в мире, которого она заслуживает. Но это, скажу честно, не более чем показное сожаление; ученые лишатся своего влияния, если станут выдвигать слишком уж амбициозные претензии или если такие претензии окажутся шире реальных возможностей науки.
