Какое-то время мы с Григорием Трофимовичем еще поговорили о Клюйко. Осторожно и в общих чертах. Дед, слава богу, границ не переходил и в душу не лез. Мне пришлось клятвенно пообещать, что отношений с Эльвирой я обрывать по своей инициативе не буду. Да я, собственно, и сам этого делать не собирался.
Потом он начал меня расспрашивать про Матыцына и про шайку пидарасов из драмтеатра. Про их перекрёстные связи и про прочие голубые частности. Я рассказывал, а он с каменным лицом всё это слушал. Как я и предполагал, хищение занавесочной мануфактуры его интересовало гораздо меньше, чем содомия ответственных партработников области. Еще короче были его вопросы про «ликёрку». Насколько я понял, белых пятен для москвичей там было немного. Вопросов, касающихся бывшего замнача городского ОБХСС Никитина и вовсе не последовало. В общем, к моей радости, всё оказалось не так плохо, как мне думалось. Хотя, еще не вечер, и кто его знает, что будет завтра или через неделю⁈
— У меня к вам просьба, товарищ генерал, вы разрешите? — решил я ковать железо не отходя от наковальни, — Минут десять это у вас отнимет. И не исключено, что вам самому это пригодится.
— Говори! — откинулся эльвирин заступник на спинку кресла.
— Хочу попросить вас о встрече с Копыловым! — не стал я мельтешить с прелюдиями,. — Он в областных делах ориентируется лучше меня и лучше многих. И людей всех знает. Полагаю, что с вами он лукавить не посмеет. Я думаю, что вам его информация тоже лишней не будет! Заодно и вы своё представление о нём составите! Лично, так сказать!
Дед задумался. Явно не над тем, что придётся потратить на Копылова своё время. Он слишком велик, чтобы быть настолько занятым.
— Черт с тобой! — с привычным хищным оскалом ощерился он, — Завтра здесь в одиннадцать-тридцать! И про пятницу ты не забыл?
Я недоумённо поднял брови. При чем тут пятница? И почему Севостьянов интересуется этой чертовой пятницей?
— Выпороть бы тебя, лейтенант! — недобро скривившись, прокряхтел генерал-полковник, — Много говнюков я в своей жизни встречал, но такого циничного мерзавца, честное слово, вижу впервые!
Я судорожно начал ворошить свою отбитую память, пытаясь докопаться до причины нешуточного раздражения деда. И вспоминая, кажется, что-то уже начал понимать. Но открыть рта, чтобы сгладить ситуацию, не успел.
— Тебе, поганцу такому, орден вручать будут! В пятницу! — вдруг диким зверем взревел Севостьянов, — Ради которого ты, сучонок, областную партийную организацию на уши поставил! И заставил под свою дудку сплясать! А ты про это забыл⁈ Для тебя это, что, как таракан в пудру пукнул⁈ Ты кто такой, лейтенант Корнеев? Кем ты себя возомнил, щенок?!! Я тебя, мудака, в Указ Президиума Верховного Совета СССР вопреки всем существующим процедурам затолкал! Всеми правдами затолкал, а еще больше, неправдами! А ты, сука, забыл?!!! И звание тебе внеочередное ваш министр сегодня уже подписал или завтра подпишет! Может быть, ты и этого не помнишь, свинёныш неблагодарный⁈
Отвечать правду я не мог и не хотел. Потому что тупо побоялся, что генерал-полковник Севостьянов, находясь в крайней степени душевного волнения, немедленно отдаст команду своему адъютанту. И тот прямо здесь меня отмудохает. Просто забьёт ногами. А уж, как списать меня, они даже не задумаются. Это им, как тому таракану. В пудру…
— Товарищ генерал! Григорий Трофимович! — резво вскочив со стула, заблеял я, изо всех сил стремясь улестить деда жидким испугом и деятельным раскаянием, — Меня на днях бандиты по голове несколько раз наганом ударили! Вы не поверите, товарищ генерал, но я чудом жив остался! Это правда! Меня постоянно здесь по голове бьют, Григорий Трофимович! — добавил я в голос плаксивости, — Меня даже в больницу отвезли! И после этого у меня временами провалы в памяти случаются. Врач сказал со временем это пройдёт, а пока надо избегать стрессов! Через месяц примерно всё пройдёт. А про пятницу я уже всё, что надо, вспомнил! Я и новые погоны уже на китель пришил!
Врал я настолько вдохновенно, что и сам почти поверил в свои россказни. Видимо, старик Станиславский всё же был в чем-то прав. Потому что дед Григорий постепенно перестал сыпать гневными искрами из своих, не по-стариковски жгучих глаз. И малиновая прединсультная цветовая гамма, которой налилась его морщинистая физия, стала понемногу терять свой густой колорит.
— Воды дай! — рыкнул он внезапно вошедшему рослому холую, недружественного мордобоя от которого, я так опасался.
Тот выскочил из комнаты, а дед Григорий достал из внутреннего кармана пиджака что-то вроде портсигара. И извлёк из этой штуки какую-то белую капсулу.
— Я понял, лейтенант, ты умысел имеешь на моё устранение! — скрипучим голосом капризно обвинил он меня в святотатстве, — Немцы не смогли и от англичан уберёгся, но ты, сволочь, меня непременно в могилу сведёшь! Скажи мне, Серёжа, за что ты со мной так? — сунул он в рот капсулу и запил её из поданного ему стакана.
