— Найти-то нашел, да его выставили. Они же не могут держать человека, который то и дело исчезает.
— Да, ну тут уж винить некого, — сказал он и украдкой взглянул на часы.
— Конечно, а я и не виню.
— А где он сейчас?
— Дома.
Он посмотрел в окно. Солнце освещало здание банка. Распахнулись двери, и из банка вышел его шеф в сопровождении представителя другой фирмы. Видимо, они спешили и поэтому остановили такси. До того как двери захлопнулись, он успел мельком увидеть женщину, менявшую ему деньги. Она руками расправила платье и лишь потом уселась на свое место за перегородкой.
— Черт знает что. Так дальше продолжаться не может. Значит, он просто слоняется без дела целыми днями?
— Иногда в кино ходит.
— Вот как.
— Он хорошо ко мне относится.
— Уже кое-что.
— Очень много.
Разговор зашел в тупик. Нужно срочно сменить тему, иначе они рискуют вновь оказаться у той черты, переступать которую было нежелательно.
— Возможно, но когда-нибудь ты все-таки должна заняться чем-нибудь, что…
— Папа…
Он чуть отодвинулся от стола, как обычно делал его отец, покончив с едой. Фотоаппарат ударился о ножку стула.
— Я прекрасно знаю, что ты имеешь в виду. Мне и самой хотелось бы получить образование. Но не теперь. Я хочу уехать. Скопить денег на путешествие.
— Путешествовать можно и летом.
— Да я вовсе не о каникулах говорю. Мы с Грю собираемся поехать в Южную Америку. У нее там двоюродный брат. В Боливии.
Планы дочери приводили его в такое же замешательство, как и те задания, которые он получал на работе: попытайся сфотографировать новые молочные пакеты так, чтобы на заднем плане была пашня, а в середине — корова. Чаще всего он был не в состоянии зрительно представить себе идеи, приходившие в голову его шефам. Он сдвинул очки в стальной оправе на лоб и, теребя уголок салфетки, произнес:
— Я… — Он еще раз обдумал свою мысль и наконец решился: — О’кей, я, пожалуй, смогу немного пополнить вашу кассу…
— Ой, как здорово! — Она подняла глаза от тарелки с пирожными и уселась поудобнее…
— …на одном условии.
— Каком? — Она вся напряглась, уголок рта ожидающе изогнулся.
— Откровенно говоря, я считаю, что тебе… следует порвать с Дэвидом.
Ну вот, они и оказались у черты, к которой неизбежно должны были подойти.
Она встала.
— Не желаю слушать эти глупости, — сказала она тихо, почти про себя.
— Перестань! Ты ведь знаешь, что я хотел сказать.
— Не желаю. Неужели ты не можешь этого понять? — В глазах у нее стояли слезы.
Она взяла со стола сигареты и зажигалку.
— Я пошла.
Две дамы — одна, несмотря на жару, в меховой шляпке — с интересом следили за происходящим. На мгновение у него возникла мысль сфотографировать их. За окном, освещенная солнцем, торопливо прошла его дочь.
Покончив с писательницей — у нее царил ужасающий беспорядок, и вообще не стоило тратить на нее время, но пришлось — заказ одной шведской газеты, — он свернул на Вестербругаде и припарковался. Отыскал цветочный магазин, купил шесть тюльпанов и вошел во двор, где был всего один раз — когда дочь переезжала и ей потребовался автомобиль.
Табличка на двери представляла собой деревянную пластинку, на которой вязальной спицей была точками выжжена фамилия дочери. Трогательные сердечки и веточки обрамляли буквы. Дверь открыл Дэвид.
— Привет, она там. — Он мотнул головой.
По дороге в комнату Дэвид загасил окурок в пепельнице, стоявшей на этажерке. Этажерка обреталась на том же месте, куда он поставил ее при переезде. На стене он заметил свою старую фотографию. Волосы аккуратно подстрижены, на носу очки-оглобли. У него был вид человека женатого на даме из банка, менявшей ему деньги.
— Хорошо… что ты пришел, — всхлипывая, сказала дочь, закрыв лицо руками. Он вспомнил, как она плакала, когда была ребенком, и ощутил такое же бессилие, бессилие, смешанное с сочувствием и неприязнью.
— Чем я могу тебе помочь?
— Ничем.
Он сдвинул грязную одежду, валявшуюся на диване, сел рядом с дочерью и тронул ее за плечо. Из кухни донеслись звуки воды, наливаемой в чайник.
За свою жизнь он навидался плачущих людей, и не всегда он один был причиной их слез, хотя — теперь он понимал — именно этого ему и хотелось. А добившись желаемого, он становился холоден, и попытки примирения, обычно кончавшиеся депрессией, еще больше отделяли их друг от друга. Но сейчас дочь плакала всерьез, и, что самое ужасное, он не имел ни малейшего отношения к ее слезам.
Поэтому, когда она вдруг начала смеяться сквозь слезы, он испытал облегчение. Она справилась сама. Без его помощи.
— Ну вот, все и прошло! — улыбнулась она. — Дэвид, сделай нам чай!
— Уже готово!
— Сынок, иди-ка сюда! — позвал он, откинувшись на спинку дивана.
Замызганные джинсы Дэвида соскользнули вниз и воротником легли ему на плечи. Он сидел, стараясь припомнить, спрятал ли он фотоаппарат в отделение для перчаток или же оставил его на сиденье, и гадал, оштрафуют ли его за стоянку в неположенном месте.
— У тебя есть братья и сестры? — спросил он Дэвида, который как раз вошел в комнату и уселся на пол.
