Через четверть часа ожидания за дверью, ведущею в кабинет Балалайкина, послышался шум, я вслед за тем оттуда вышла, шурша платьем и грузно ступая ногами, старуха, очевидно, восточного происхождения. Осунувшееся лицо ее было до такой степени раскрашено, что издали производило иллюзию маски, чему очень много способствовали большой и крючковатый грузинский нос и два черных глаза, которые стекловидно высматривали из впадин. Эту женщину я тоже где-то и когда-то видел, да и она меня где-то и когда-то видела, но ни мне, ни ей, конечно, и на мысль не пришло разъяснять, при каких обстоятельствах произошло наше знакомство. Поддерживаемая Балалайкиным под руку (он называл ее при этом княгинею, но я мог дать руку на отсечение, что она - сваха от Вознесенского моста), она медленно направилась к выходной двери, но, проходя мимо шкафа с книгами, остановилась, как бы пораженная его величием.
- Все читал? - спросила она Балалайкина, указывая костлявым пальцем на корешки переплетов.
- Княгиня! - воскликнул он, как бы удивленный, что ему может быть предложен такой вопрос.
- Ну, будь здоров!
Проводивши старуху, Балалайкин прежде всего обратился к нам. Он был необыкновенно мил в своем утреннем адвокатском неглиже. Черная бархатная жакетка ловко обрисовывала его формы и отлично оттеняла белизну белья; пробор на голове был сделан так тщательно, что можно было думать, что он причесывается у ваятеля; лицо, отдохнувшее за ночь от вчерашних повреждений, дышало приветливостью и готовностью удовлетворить клиента, что бы он ни попросил; штаны сидели почти идеально; но что всего важнее: от каждой части его лица и даже тела разило духами, как будто он только что выкупался в водах Екатерининского канала. Он напомнил нам, что знаком с нами по Ивану Тимофеичу, и изъявил надежду, что мы сделаем ему честь отзавтракать с ним.
- Через четверть часа я к вашим услугам, messieurs, а теперь... вы позволите? - прибавил он, указывая на ожидавших клиентов.
- Ну-с, - начал он, подходя к юноше, - письмо наше возымело действие?
- Возымело, господин Балалайкин, только нельзя сказать, чтобы вполне благоприятное.
- Именно?
- Вот и ответ-с.
Балалайкин взял поданное письмо и довольно громко прочитал: "А ежели ты, щенок, будешь еще ко мне приставать"...
- Гм... да... Ответ, конечно, не совсем благоприятен, хотя, с другой стороны, сердце женщины... Что ж! будем новое письмо сочинять, молодой человек - вот и все!
- Со стихами бы, господин Балалайкин!
- Можно. Из Виктора Гюго, например;
О, ma charmante!
Ecoute ici!
L'amant qui chante
Et pleure aussi.
{О моя прелесть! Прислушайся!
Здесь поет и плачет возлюбленный!}
Ладно будет?
- Хорошо-с; но ведь она по-французски не знает.
- Это ничего; вот и вы не знаете, да говорите же "хорошо". Неизвестность, знаете... она на воображение действует! У греков-язычников даже капище особенное было с надписью: "неизвестному богу"... Потребность, значит, такая в человеке есть! А впрочем, я и по-русски могу:
Кудри девы-чародейки,
Кудри - блеск и аромат!
Кудри - кольца, кудри - змейки,
Кудри - бархатный каскад!
Хорошо? приходите завтра - будет готово... Цена...
Балалайкин поднял правую руку и показал все пять пальцев.
- Рублей, - присовокупил он строго.
- Нельзя ли сбавить, господин Балалайкин? - взмолился молодой человек, - ей-богу, мамаша всего десять рублей в месяц дает: тут и на папиросы, тут и на все-с!
- Нельзя, молодой человек! желаете иметь успех у женщин и жалеете пяти рублей... фуй, фуй, фуй! Ежели мамаша :дает мало денег - добывайте сами! Трудитесь, давайте уроки, просвещайте юношество! Итак, повторяю: завтра будет готово. До свидания... победитель!
Балалайкин, в знак окончания аудиенции, подал юноше два пальца, которые тот принял с благоговением.
- Ну-с, теперь ваша очередь! - обратился он к пожилому клиенту.
- Вот уж пять лет, как жена моя везде ищет удовлетворения, - начал благородный отец и вдруг остановился, как бы выжидая, не нанесет ли ему Балалайкин какого-нибудь оскорбления.
Балалайкин, однако ж, воздержался и только сквозь зубы процедил "гм"...
Но на меня этот голос подействовал потрясающим образом. Я уже не вспоминал больше, я вспомнил. Да, это - он! твердил я себе, он, тот самый, во фраке с умершего титулярного советника! Чтобы проверить мои чувства, я взглянул на Глумова и без труда убедился, что он взволнован не меньше моего.
- Он! - шепнул он, слегка толкнув меня локтем в бок.
