- А вон и дом его каменный на бугорочке стоит - всей Корчеве красота. Сходите, полюбопытствуйте. У него и сейчас два путешественника закусывают.
Но мы поспешили к старичку, хотя, ввиду общения Вздошникова с гороховыми пальто, чувство самосохранения должно было бы подсказать нам, что сходить поклониться человеку, в доме которого, по-видимому, была штаб-квартира корчевской благонамеренности, - голова не отвалится.
Старичок, действительно, оказался древний: зубов нет, глаза вытекли, череп - совсем голый. Вместо всего - свидетельство корчевского полицейского управления, удостоверяющего, что предъявитель сего, мещанин Онисим Дадонов, имеет сто семь лет, или более, или менее. Сидел Дадонов в большом истрепанном кресле, подаренном ему покойным историком Погодиным, "в воспоминание приятно проведенных минут"; на нем была надета чистая белая рубашка, а на ногах лежало ситцевое стеганое одеяло; очевидно, что домашние были заранее предуведомлены об нашем посещении. Но в комнате было душно; ее и летом редко освежали, потому что старик боится заболеть и умереть. У старичка есть дочь, большуха, которая тоже неподвижно полулежит на лавке, под образами, и тоже не может сказать, когда она родилась, а помнит только, что в тот год, когда была "некрутчина". И у ней нет ни волос, ни зубов, во зрение она еще сохранила, хотя, впрочем, слабое, и вследствие этого часто глотает мух. За стариками прислуживает "молодуха", женщина лет шестидесяти пяти, которая еще бодрится, но жалуется, что ноги у нее мозжат. Молодуха приняла нас радушно и тотчас же показала свидетельство.
- Посмотрите на нашего старичка - вот и пакент у нас, не обманываем! Деньги за него каждый год платим - сорок копеечек!
И она указала на сорокакопеечную марку, которая была прилеплена к свидетельству, в знак того, что старик - казенный. Сверх того, она вынула из стола и показала нам засиженный мухами лист, на котором знаменитые посетители вписывали свои имена. Замечательнее всего были следующие подписи: "Сумлеваюсь, штоп сей старик наказание шпицрутенами выдержал. Гр. Алексий Аракчев"; и под нею: "фсем же сумлеваюсь генерал-майер Бритый". Последним подписался академик Михаил Погодин (июль 1862 года), и с тех пор уже никто к старичку не заглядывал,
- Да ведь в шестьдесят втором году ему и девяноста лет не было - что же тут было любопытствовать? - усомнился я.
- А кто его, батюшка, знает, сколько ему лет! - возразила молодуха, лет уж сорок все сто семь ему лет значится - уж и стареться-то он словно перестал!
Начали мы предлагать старичку вопросы, но оказалось, что он только одно помнит: сначала родился, а потом жил. Даже об. Аракчееве утратил всякое представление, хотя, по словам большухи, последний пригрозил ему записать без выслуги в Апшеронский полк рядовым, ежели не прекратит тунеядства. И непременно выполнил бы свою угрозу, если б сам, в скором времени, не подпал опале.
Таков неумолимый закон судеб! Как часто человек, в пылу непредусмотрительной гордыни, сулит содрать шкуру со всего живущего - и вдруг - открывается трап, и он сам проваливается в преисподнюю... Из ликующего делается стенящим, - а те, которые вчера ожидали содрания кожи, внезапно расправляют крылья и начинают дразниться: что, взял? гриб съел! Ах, господа, господа! а что, ежели...
- Но вы-то сами что-нибудь помните? - обратился Глумов к молодухе.
- Как не помнить... пожар был! все в ту пору погорели... А после, через десять лет, только что обстроились, опять пожар!
- Ну, что пожары! насчет обычаев здешних не можете ли что сказать? Например, песни, пляски, хороводы, сказки, предания...
Молодуха задумалась. Очевидно, не поняла вопроса.
- Время как проводите? - пояснил я, - песни играете? хороводы водите? сказки сказываете?
- Строго ноне. Вот прежде точно что против дому на площади хороводы игрывали... А ноне ровно и не до сказок. Все одно что в гробу живем...
- Отчего же, вы полагаете, такая перемена случилась? оттого ли, что внутренняя политика изменила направление, или оттого, что петь не об чем стало?
Но старуха опять не поняла.
- Как бы вам это объяснить? Ну, например... что, бишь? ну, например, литература... Прежде, бывало, господа литераторы и песни играли, и хороводы водили, а нынче хрюканье все голоса заглушило... отчего?
- Урядники ноне... - несмело ответила молодуха, точно сама сомневалась, угадала ли.
- Вот и прекрасно. Корреспондент! запиши! Урядники. Ну, а еще что можете сказать? чем, например, живете? кормитесь помаленьку?
- Так кое-чем. Тальки пряду; продам - хлеба куплю. Мыкаемся тоже. Старичок-то вон мяконького все просит...
- А как вы примечаете, когда изобильнее жилось, прежде или нынче?
- Как можно супроти прежнего! прежде-то мы...
- Щи мы, сударь, прежде ели! - крикнула из угла старуха, вращая потухающими глазами. И словно в исступлении повторила: - Щи ели! щи!
- Кашки бы... - сочувственно пискнул старичок, словно икнул.
- Но отчего же вдруг такое оскудение?
- Да как сказать... не вдруг оно... Сегодня худо, завтра хуже, а напоследок и еще того хуже...
