— Здравствуйте.
— Громче, черт возьми, я вас не слышу!
— Здравствуйте!
— Вот так. А ну, где вы живете?
— Там-то.
— Документы.
Просмотрев документы, он отпускал беднягу. Но прежде Заставлял его говорить: «Воспрянь, Испания!»[8]
Если задержанный утверждал, что живет в Дешевых Домах, он подводил его к фонарю — тут нельзя было обойтись одной спичкой, как для проверки документов, — хватал за подбородок, поднимал кверху лицо и пристально вглядывался.
— Да, тебя я знаю. Ты такой-то. — Торегано говорил с кем как придется, с кем на «ты», с кем на «вы».
Случалось, он не знал задержанного.
— Ты из Дешевых Домов? Ты? Смотри-ка, я знаю в лицо всех, кто там живет, а тебя не помню.
— Да я работаю целый день. Утром на работу, вечером домой. И ни в какие истории не ввязываюсь.
— Хорошо, так и надо. Ладно, отправляйся. Воспрянь, Испания!
— Воспрянь, Испания! — говорит задержанный и облегченно вздыхает.
Если Торегано сопровождала пара ребят из Вооруженной Полиции, полицейские обязательно нервничали. Мало ли что может натворить человек, когда он под мухой.
Как-то Торегано задержал Катала, сейчас он работает пожарником. Дело было вечером, и Катала шел с курсов, которые посещал после работы; был он в кожаной куртке, небрит, руки засунул в карманы. Ни дать ни взять коммунист, во всяком случае, такими нх изображают в испанских и американских фильмах.
— Послушайте! Разве вы не знаете, что, когда проходят мимо представителя власти, полагается говорить «Здравствуйте!» А я — представитель власти. — Он, Торегано то есть, отвернул лацкан и показал свой значок.
— Здравствуйте.
— Громче, черт возьми, я вас не слышу.
— Здравствуйте!
— Вот теперь слышу. А ну-ка, откуда вы идете?
— С курсов.
— Откуда?
— Учусь я.
— Где вы живете?
— В Дешевых Домах.
Он подвел беднягу к фонарю.
— Ты из Дешевых Домов? — Мы уже говорили, что Торегано обращался к людям когда на «ты», когда на «вы». — Ты? Смотри-ка, я знаю всех в лицо…
— Да я работаю целый день. Утром на работу, вечером…
Торегано обратил внимание на то, что Катала не вынимает рук из карманов.
— Послушайте, когда вы говорите с представителем власти, а я — представитель власти, — он опять показал значок, — будьте добры вынуть руки из карманов, ибо кто поручится, что у вас там не спрятана бомба? Но прежде чем вы ее бросите, я…
Он вытащил пистолет и дулом, словно пальцем, тыкал в грудь Катала.
— Прежде чем вы ее бросите, я…
В тот вечер Торегано был пьянее обычного. А на Катала от удивления словно столбняк нашел. Оба полицейских, которые сопровождали Торегано, отошли в сторону. Ну, думают, когда человек под мухой, он может глупостей натворить.
— …и прежде, чем вы ее бросите, я, так и знайте…
Он по — прежнему упирался дулом в грудь Катала и тыкал пистолетом, как иногда дружелюбно тыкают указательным пальцем. Мало — помалу Торегано успокоился и спрятал оружие.
— Ладно, можешь идти. Воспрянь, Испания!
Только тогда Катала вытащил одну руку из кармана и отсалютовал. Его голос был тоньше ниточки.
— Воспрянь, Испания!
С Торегано вечно что-нибудь приключалось. Как-то вечером… Сами убедитесь.
В Дешевых Домах жепщины развешивают белье после стирки, натягивая веревки и проволоку между теми немногими деревьями, которые сохранились на Четвертой и Седьмой улицах (Тортоса и Ульдекона), между теми немногими деревьями, которые орды вандалов, то есть их дети, еще не уничтожили. Это акации. Впрочем, что это за деревья, не так важно.
Веревки и проволоку женщины привязывают к стволам акаций. И Торегано как-то вечером, когда он, как обычно, заложил за галстук, натолкнулся на одну такую проволоку. Он ударился об нее шеей. Если бы Торегано двигался с большей скоростью — например, ехал на мотоцикле, — ему наверняка отрезало бы голову или сломало шею. А так ничего страшного не произошло. И все-таки он стал кричать.
— Ах, мать вашу! Убийцы, убийцы! Свиньи! Вы меня укокошить хотели! Вы мне ловушку устроили! Ко мне! На помощь, на помощь!
Он вытащил пистолет и выпустил целую обойму в воздух. Потом Торегано не раз рассказывал товарищам по службе, какую ловушку ему устроили. Друзья над ним смеялись. А он клялся истребить всех красных в Дешевых Домах.
Со временем Торегано перевели в другое место. Рассказывали, будто его отправили на Мальорку. И еще рассказывали, будто там он в один прекрасный вечер затеял драку в таверне и его пристукнули.
И все же Торегано был неплохой человек.
Конопатый же явился — то есть стал — вторым изданием Торегано, исправленным и дополненным, впрочем, скорее дополненным, чем исправленным, и это правда, святая правда. У Конопатого, как видно из его имени — впрочем, это не совсем имя, скорее прозвище, — лицо было такое, словно по нему прошлись катком. Знаете, бывают такие катки, с помощью которых ставят метку на цементных тротуарах, пока цемент еще не затвердел. Из-за этого лица — оно было все в оспинах — он всегда смотрел так, будто выпил уксусу. Лицо Конопатого и впрямь было зеркалом души. Ведь он был сущая собака, с этим все соглашались.
