Двое его товарищей облизнулись сухими и жесткими, как хвост ящерицы, языками, предвкушая удовольствие.
— По — моему, кружечка пива была бы в самый раз, — тяжело дыша, пробормотал худой.
— И по — моему, — радостно согласился андалузец. — Пошли!
— Минутку, сеньоры, — остановил их Толстячок. — Не собираетесь же вы так входить в пивную?
— Конечно, нет, — ответил коренастый. — Вам придется спуститься.
— Спуститься?! — запротестовал матадор, — И что я стану делать?
— Если хотите, пойдемте с нами, пропустим по глоточку, — предложил андалузец.
— Не принято, чтобы тореро появлялся в пивной на плечах своих поклонников, — объяснил Толстячок, который досконально знал правила тауромахического этикета.
— Тогда подоя «дите нас здесь, — предложил худой.
— Как же я останусь посреди улицы в таком необычном костюме?
— А почему бы и нет? — попытался убедить его коренастый. — Костюм очень красивый.
— Но я оказался бы в очень затруднительном положении, — настаивал Толстячок. — Вы когда‑нибудь видели тореро в костюме для боя, который стоял бы, как чучело, в самом центре Мадрида?
— Спрячьтесь в подъезд! — предложил коренастый.
— Ни за что, — возразил кумир, цепляясь руками и ногами за свой пьедестал, чтобы не оказаться на земле.
— Послушайте, послушайте! — возмутились носильщики. — Что все эт0 значит?
— Вы обязались нести меня до моей гостиницы и должны сдержать свое слово.
— Но я не знал, что ваша гостиница у черта на куличках! — заявил андалузец.
— И я, — присоединился к нему худой. — Мы думали, что вы живете недалеко от арены.
— Конечно, — подтвердил коренастый. — А иначе черта с два понесли бы вас на плечах.
— Что вы этим хотите сказать? — спросил тореро с видом оскорбленного достоинства.
— Только правду: своим сегодняшним боем вы заслужили стометровой прогулки, но не путешествия в шесть километров.
— Да — да! — подхватили двое других. — Согласны, вы очень хорошо сразились со вторым быком, но с первым немного трусили.
— Я?! Трусил?! Да я убил его великолепным ударом!
— Скажите лучше — коварным, — уточнил худощавый.
— Просто вы ровным счетом ничего не понимаете в бое быков, — воскликнул тореро, красный от негодования.
— Наверное, именно поэтому мы и стали вашими поклонниками, — не остались в долгу энтузиасты.
— Да неужели?! — разъярился герой, принимая гордую позу. — Знайте же, что мне не нужно восхищение людей, не смыслящих в тауромахии!
Побагровев, худощавый будто выплюнул:
— А мы не собираемся болеть за чванливого недоунку, да к тому же еще и рогатого!
— Послушайте, молодой человек! Без оскорблений!
— Это уж как нам будет угодно.
— Вот именно! — поддержал худощавого андалузец.
— В таком случае на этом и покончим. — Презрительным жестом Толстячок прекратил спор. — Будьте добры опустить меня на землю.
— Ничего другого мы и не хотим, — воскликнули носильщики хором, нагибаясь, чтобы всадник мог спешиться.
— Спасибо, — сухо сказал тореро, уже стоя на земле и потирая онемевшую часть тела пониже спины.
— Не за что, — ответил коренастый тем же тоном.
И, повернувшись спиной к тореро, потные и жаждущие, поклонники вошли в пивную, бормоча:
— Ну и задаются нынешние матадоришки!
— Да уж! Кое‑как справятся с бычком, и уже мнят себя Лагартихо или Фраскуэло[10].
— Знаете, что я вам скажу, — заявил андалузец, все еще не в силах отдышаться, — в следующее воскресенье я пойду на футбол.
Толстячок, покинутый энтузиастами тауромахии, в ярости надвинул берет на самые глаза. Потом отправился вниз по улице, ища свободное такси.
Золото его костюма вызывающе блестело на фоне скромно одетой толпы. Прохожие со смехом разводили руками.
— Look darling, very tipical![11] — воскликнул какой‑то турист, завидев его.
Толстячок был готов провалиться сквозь землю, чувствуя, что он посмешище для всех этих людей, вышедших прогуляться.
— Такси! — то и дело кричал он, подбегая к краю тротуара, — Такси! Свободно?
Но его тоскливые крики оставались тщетными, машины везли публику в театр или из кино.
II знаменитый тореро, которому полтора часа назад в восторге аплодировали трибуны, вынужден был пешком добираться до гостиницы, выслушивая реплики такого рода:
— Мама, разве начинается карнавал?
— Почему ты об этом спрашиваешь, малыш?
— А вон идет ряженый…
Мадам потратила почти целый час на уборку.
Утреннюю уборку ей приходилось делать весьма основательно, потому что после многочисленных гостей, которые в течение дня и ночи сменяли друг друга в ее комнате, оставался такой беспорядок, что было страшно смотреть: один тушил сигару о край умывальника и зажигал следующую, чиркнув спичкой о стену, другая пачкала губной помадой яркое одеяло, гордость Мадам, или сдувала на пол пудру с пуховки…
Некоторые дикари ухитрялись царапать ботинками лак на ночном столике, другие прожигали в ковре дырки, которые трудно было потом незаметно заштопать.
И хотя Мадам в промежутках между визитами немного приводила в порядок спальню, устранение самых серьезных изъянов она откладывала до генеральной уборки, которую проводила по утрам.
