Клешня взобрался на сундук, что там стоял — совсем пустой, мы его открыли, чтобы посмотреть, — и взял себе шпагу, самую длинную и блестящую, да нам еще дал каждому по такой штуковине. Не знаю, на что они нам могли сгодиться. Я ведь, пока суд да дело, все приглядывался, как мы идем, чтобы сразу удариться обратно, как только кто появится. Не очень я люблю попадать в истории; и хотя выпивка делала свое дело у меня в голове, но все же не настолько, чтобы я не понимал: мы сейчас больше похожи на бандитов, чем на простых городских парней, которым приспело погулять.
Ну а потом, когда мы походили туда — сюда по этим длинным коридорам, не встретив живой души, кто-то из нас вдруг увидел полоску света под дверью. Клешня, видно, не очень-то доверял своей сабле, потому на всякий случай раскрыл наваху и толкнул дверь без малейшего сумления. Свет, оказалось, шел от шандала с четырьмя церковными свечами, из которых три уже догорали, а четвертая стояла нетронутая. Мы сразу увидели кровать — значит, попали в спальню, но но всему остальному, что здесь было, это походило, скорей, на часовню: большие занавеси, картины со святыми и даже сами святые из дерева. И еще был распятый Христос, большой, как пастоящий человек; он висел над изголовьем кровати, и меня даже оторопь взяла: показалось, что он поглядывает на нас из-под опущенных век. В камине горели поленья, уже наполовину обуглившиеся, а в воздухе стоял сильный и сладковатый запах, больше похожий на запах лекарства, чем, скажем, духов.
А посреди комнаты стояло кресло спиной к двери. И тут-то мы второй раз обомлели от страха: с одной стороны кресла свисала человеческая рука. Мы на мгновение застыли, а потом Клешня отхаркался и плюнул, чтобы посмотреть, двинется ли оно. Но оно не шелохнулось. Тогда он пошел с опаской вперед, пока не остановился перед самым креслом, покачивая головой от того, что увидел.
Когда и мы подошли, то увидели, что в кресле сидит, раскинувшись будто мертвый, тот самый бородатый господин, что был на галерее утром. Сидел он, откинувшись на большую подушку, а одет был в длинный балахон, покрывавший его с головы до пяТ, наподобие епископской мантии. Из одного уголка рта у него текли слюни, а глаза были неподвижные и остекленевшие — такие бывают и у человека в обмороке, и у покойника… Клешня, однако же, ничуть не струсил, а взял и пошуровал у хозяина в бороде концов шпаги, но тот не проснулся и даже признаков жизни не подал; и тогда наш приятель повернулся к нам и сказал уже довольно громко:
— Ну нализался!
Правда, никакой выпивки в комнате не было, но что с того: он мог напиться в другом месте, а спать прийти сюда.
Рядом на столике стояла маленькая жаровня, размером с тарелку, и лежала трубка — или что-то похожее, — но такая малюсенькая, просто с наперсток, не знаю, что там, к черту, можно было из нее курить. А ко дну трубочной головки прилипла какая-то вонючая дрянь, с виду похожая на смолу, и от нее шел тот же приторный запах, что в этой комнате будто носился в воздухе. Только здесь он был еще сильнее, от него прямо тошнило… И еще кровать в этой спальне не такая, как бывают супружеские…
Пока мы с Клешней все это рассматривали, Окурок начал рыться в каком-то шкафчике, похожем на сундук на ножках; весь он был из ящичков, маленьких и так тонко сработанных — просто игрушечные! Когда я увидел, что Аладио вытаскивает из одного ящичка драгоценности, то пошел прямо к нему, чтобы помешать: для меня, как я уже сказал, гулять — это одно, а воровать — совсем другое. Но Клешня стал между нами, а потом они вместе обшарили весь сундук и тут-то наткнулись на те самые золотые украшения, которые потом были найдены у Клешни в кармане… Дело в том, что Шан отдал своему дружку все драгоценности, а себе оставил только пару серег и одно очень красивое кольцо. Конечно, для Лолы Вигезки… И это не значит, что я валю все на нее, а сам разыгрываю невинность, но можете мне поверить: во все эти воровские дела я не лез, поэтому у меня и не нашли ничего, кроме моего. Вы это знаете, и я так и сказал в участке, хотя и били меня ваши громилы, сколько их душе было угодно, чтобы я им, дескать, рассказал, где я припрятал драгоценности… Да, сеньор, эти двое, и больше никто; и начали они это дело в полном согласии, но потом, когда появились и другие вещи, пошли рвать их друг у друга из рук и ругаться так, что тошно было слушать… И когда я увидел, как они обнаглели и осатанели в грабеже, то мне пришло в голову, что это вовсе не те ребята, которых я так хорошо знал, или думал, что знаю, — хотя бы и со всеми их фокусами, обычными, когда ты молод и гуляка, — а совсем другие люди, уже поднаторевшие в темных делах и похождениях…