Не могу сказать, чтобы старики приняли меня с распростертыми объятиями. На таких людей, как я, у них, наверное, давно глаз наметан. Именно «глаз наметан», потому что хозяин, старый Пулича, был кривым. Не помню, кто-то говорил, что одноглазые видят предметы не объемными, а плоскими из-за отсутствия этого, как там… стереоскопического зрения. Насчет остальных не знаю, но готов поклясться: у старика оно было таким стереоскопическим, что дальше некуда. Кривой не мог спокойно пропустить мимо ни одной женщины и интересовался при этом именно объемом. Возможно, конечно, бедняга просто хотел удостовериться, не подводит ли его зрение. Пулича целыми днями караулил в коридоре жильцов — точнее, их прекрасную половину — ив конце концов получил прозвище Клешня. Руки-то у старика были вполне нормальных размеров, просто он слишком часто давал им волю. Зато уж хозяйку, сеньору Ремей, господь наградил преогромными ручищами. Кроме того, я в жизни пе видел, чтобы человеку так подходило его имя[8]: старуха вечно на что- нибудь жаловалась. А когда не жаловалась — кричала. Она страдала всевозможными воображаемыми недугами, а также некоторыми настоящими и обожала перечислять многочисленные хирургические вмешательства, которым некогда подвергалась и которые навсегда погубили ее здоровье. Впрочем, скрипучее дерево долго живет. Хозяйка лишилась аппендикса и части мочевого пузыря, но к моменту моего появления в доме операции остались уже позади. Словно в память о прошлом, у бедняжки всегда что-нибудь болело и вырос небольшой горб. Сеньору Ремей совсем скрючило, и руки ее волочились по полу. Они были такими длинными, что появлялось желание спросить, не является ли старуха прямым потомком обезьяны. Мало того, эти огромные руки все время беспокойно дергались и не желали слушаться хозяйку. Поначалу па сеньору Ремей больно было смотреть, однако привычка делала свое дело: постепенно любопытство и жалость проходили. Тем не менее страдали от ее недуга не только жильцы, но и вещи. Стоило старухе шевельнуть рукой, что-нибудь непременно летело на пол: иногда цветочный горшок, иногда один из детишек Дамиане, которые вечно путались под ногами. Шагу нельзя было сделать, чтобы не наступить на них. Комната Дамиане, как, впрочем, и остальные, была очень маленькой, и дети, несмотря на возражения сеньоры Ремей, выходили играть в коридор. Стоило только малышам увидеть дверь комнаты открытой — а ее не закрывали никогда, — их точно ветром сдувало. Они кричали, визжали и плакали с таким азартом, что казалось, будто в квартире по меньшей мере сотня ребятишек. Самой младшей было года полтора, и бедняжка без конца стукалась о наш единственный умывальник, стоявший в углу. Говорят, еще до моего появления в доме умывальник как-то раз выломали, но потом пришлось звать мастера и ставить его обратно. Зато сундук в прихожей оказался куда крепче: на горе малышке, эту громадину не удалось сдвинуть ни на сантиметр. На сундуке хозяйка держала подсвечники — в таком количестве, что прихожая, скорее, напоминала антикварную лавку. Любую передышку в ссорах с жильцами старуха использовала на то, чтобы мыть и чистить свое богатство. Но передышки случались не часто, и на подсвечники тошно было смотреть. Все они походили на кривобоких, неряшливых женщин. Их то и дело роняли на пол, а маленькие Дамиане обращались с ними как бог на душу положит, иногда даже уносили к себе в комнату. Сеньора Ремей тут же обнаруживала пропажу, поскольку имела привычку пересчитывать по два — три раза на дню свои сокровища. Работа не из легких: подсвечники валялись в таком беспорядке и было их столько, что без карандаша и бумаги не обойтись. Однако хозяйка достигла совершенства в подсчетах и могла с первого взгляда определить, чего не хватает в коллекции. Пропажу неизбежно находили в комнате супругов Дамиане — под кроватью, в шкафу, на ночном столике. Затем следовала сцена между старухой и сеньорой Дамиане. Обе женщины не прочь были поскандалить, как, впрочем, и остальные жильцы. Дня не проходило, чтобы кто-нибудь не лез в бутылку. Старик сначала старался не вмешиваться, полностью полагался на жену и не без оснований считал, что сеньора Ремей сама способна навести порядок в доме. И хотя порядок водворялся редко и ненадолго, последнее слово всегда оставалось за хозяйкой. Чего же еще могла она желать? Однако детишки Дамиане были для старухи сущим наказанием. Старшие мальчики, трех и пяти лет, ломали и портили все подряд, а однажды даже стащили и разорвали на лоскуты портьеру, отделявшую прихожую от коридора. Сеньора Ремей потом целую неделю клялась, что родители ей за это заплатят. Но родители не заплатили: хозяева не сумели вытрясти из них ни гроша, сколько ни старались. Семейство было абсолютно нищим. Подозреваю, что бедняги даже не знали, какого цвета бывают банковские билеты, хотя глава семьи где-то работал и ему наверняка случалось держать деньги в руках. Но все полученное мгновенно съедали многочисленные долги, и оставалось загадкой, каким образом супруги ухитрялись дотянуть до конца месяца. Достаточно было посмотреть на них: все тощие, словно только что из концлагеря. Больше других хозяйка ненавидела младшую Дамиане. Малышка не только вечно путалась под ногами, но и оставляла повсюду лужицы. Возможно, именно поэтому мать никогда не закрывала дверь и отправляла дочку пакостить на территорию старухи. Поскольку в коридоре было темно, та никогда не замечала подвоха вовремя и оказывалась первой жертвой детской неопрятности. Длинные руки сеньоры Ремей часто попадали в лужи на полу. Вслед за тем раздавались вопли и проклятия, но сеньора Дамиане притворялась глухой. Хозяйке приходилось брать тряпку и исправлять чужие прегрешения, от которых, впрочем, страдали и остальные жильцы. Невозможно было выйти из комнаты, не замочив ног. Правда, Жуан, брат Сильвии, утверждал, что, как только у него заведутся лишние деньги, всем немедленно будут куплены резиновые сапоги. Молодой человек вообще отличался изобретательностью, но зарабатывал очень мало, что ставило под сомнение эти обещания; жил брат Сильвии с женой, и у них вот- вот ожидалось прибавление семейства. Будущему отцу еще не исполнилось и тридцати, но он успел перепробовать множество профессий. К тому моменту, когда девушка привела меня в дом, Жуан печатал на машинке, занимался переводами и вообще брался за все, что подвернется. До сих пор не понимаю, как он мог столько вкалывать; гораздо приятнее сидеть е парке Туро и глядеть на игры ребятишек, чем торчать дома, в угнетающей обстановке. Сильвия и ее брат с женой, подобно остальным Жильцам, ютились в двенадцатиметровой комнатушке, одновременно служившей спальней, кабинетом и столовой. Хорошо еще, что мебель почти не обременяла молодое семейство. Никакого намека на шкаф в комнате не имелось. Сеньора Ремей сдала угол с кроватью, тумбочкой и кухонным столом, за которым и работали, и ели, когда было что есть. Одежду вешали на гвозди. Гвозди купили сами, а вот молоток пришлось просить у Негра, так как сеньора Ремей свой дать отказалась. Хозяйке вовсе не улыбалось, чтобы жильцы дырявили стены, но и запретить она не могла: шкафов в доме не было. Вот почему старуха пыталась пресечь любые попытки найти выход из положения. В комнате царил ужасный беспорядок — не сразу сообразишь, куда ступить. К счастью, одежда тоже не особенно мешала. У супругов ее было немного, а у Сильвии и того меньше. К моменту нашего знакомства девушка являлась обладательницей одного платья, домашнего халатика, двух пар чулок и пары башмаков. С нижним бельем дела обстояли не лучше, но это уже совсем другой разговор. Платье — парадный наряд — выглядело довольно прилично и не наводило на мысль о тщательно скрываемой нищете. Кроме того, Сильвия была аккуратной и умела следить за своими вещами. В тот день, когда мы познакомились в вестибюле «Вангуардни»[9] за чтением бесплатных номеров для бедных, она сразу мне понравилась. Красота ее бросалась в глаза, несмотря на скромность одежды. Обе газеты, имевшиеся в распоряжении желающих, были на руках, их счастливые обладатели с глубокомысленным видом погрузились в чтение. Особенно один: видно, он во что бы то ни стало решил удовлетворить свою потребность в печатном слове и, покончив с довольно скудной информацией по стране, принялся за сообщения из-за рубежа, которых могло хватить еще на несколько часов. Вот почему я не люблю ходить в вестибюль «Вангуардии»: вечно приходится ждать, а уж если попадется такой одержимый, лучше взять с собохг обед и запастись терпением. Раньше, когда у меня водились деньги, я непременно откладывал семьдесят сентимо, покупал газету и изучал объявления о найме. Потом дела пошли хуже, с обедом и с ужином теперь можно было не торопиться — все равно, сколько ни старайся, ни куска не добудешь, да и бог знает, каким образом следует добывать эти куски. Пришлось последовать примеру других неимущих. Хорошо еще, что господа из «Вангуардии» так щедро распоряжаются своей собственностью! Итак, когда я вошел в вестибюль, там были двое читателей (один из них — одержимый) и девушка, которая ждала очереди.