У Окурка первого вырвался этот его смешочек потаскушки, который тут же — слишком долго его сдерживали — разросся до куриного квохтанья. И как будто от этого фырканья у нас двоих прорвало запруду, и — боже ты мой! — это был такой взрыв хохота, такой рев и гогот, что у меня скоро закололо под ложечкой, просто не было сил вздохнуть; и от этого смеха, да еще от выпивки мы едва- едва смогли сдвинуться в сторону двери. И будто мало было всей этой погибели на нашу голову, так нет — Клешня, который при всем своем скотстве был еще и большой пердун, подбегая к двери, пустил одну из своих длинных скороговорок, которые заканчиваются громовым раскатом, — вы уж извините, ежели что не так сказал…
— Дайте уж посмеяться, сеньор, ведь что‑то забавное могло же мне вспомниться из всего мерзкого и грустного, что случилось в ту паскудную ночь.
— Ну какие ж вам еще факты, сеньор? Все факты — они тут, один к одному, и именно так, как произошли. Конец им был такой, как есть, потому что раньше произошли все другие факты, а если бы не произошли, то и конец был бы другой. Суть‑то здесь в том, что каждое из наших дел в эту ночь было не такое, как обычно бывает во время гулянок: так‑то ведь все больше проказы да глупости, которые можно исправить… А мы делали все так, как будто не понимали, что происходит, — я, во всяком случае, — но чтобы в конце концов уже ничего нельзя было исправить. Словно мы запирали за собой одну за другой все двери и выбрасывали ключи; словно и не собирались оглядываться назад; словно намеренно шли к своей погибели.
— Что касательно нашего «дела», как вы говорите, так вот: когда мы вышли из церкви, то прошли совсем немного и остановились, чтобы отсмеяться, потому как смех нас уже душил, а потом дошли до Королевского Фонтана, и там мы, извините за выражение, помочились в бассейн. И вот тут‑то и было — ия рассказываю об этом, потому что потом оно себя оказало, — что Клешня стал говорить, обращаясь, с вашего позволения, к тому, что он держал в руке да при этом еще и ласкал: мол, «без работы не останешься», и «гулянка без женщины — не гулянка», и, мол, «потерпи немного» — и всякие другие глупости, так что мне даже стыдно было слышать такое от взрослого мужика, хотя надо понимать, что у пьяных еще и не то бывает.
Значит, тут и было, что Клешня опять уперся: вот вынь да положь ему пойти еще раз посмотреть красивую и загадочную эту жену господина де Андрада… И ни я, ни Окурок не попытались выбить эту дурь из его головы. Мы уже знали, что Клешпя — он такой. Капризный — как ребенок, и если что взбредет в башку, то ему нужно во что бы то ни стало этого добиться, хоть всю жизнь на это положить. Но что верно, то верно: другого такого бесстрашного парня я в жизпи не встречал.
— Да — да, сеньор, ладно. Как вы скажете, лишь бы только меня оставили здесь и не отводили в участок. Вот уж чего не надо!..
— Да нет, что вы, что вы… Даже если помереть здесь с голоду! И потом, разве тут до еды человеку?.. Разве что глоточек красного, чтобы чуть — чуть подбодриться…
— Большое спасибо, сеньор, большое вам спасибо!
— Нет, сеньор, когда началась эта свалка в трактире Рыжего, мы уже вышли оттуда. Потом мы остановились неподалеку — посмотреть, что там творится, но так, чтобы пас самих не видели.
— Да, мы видели, как выносили Саморано раненого; и видно было, что лицо у него в крови. Потом вывалили все кучей, с палками и ножами, и еще продолжали драться.
— Нет — нет, сеньор, лучше я вам это расскажу в другой раз… Достаточно мы увязли сами, чтобы еще валили на нас и то, чего мы не делали… Деньги мы все проиграли в «семь с половиной», а втянули нас в игру колбасники из Масиде — большие жулики, так и рыщут по ярмаркам со своими краплеными картами. Я это сказал Клешне, но он и слушать не захотел…
— Откуда же мне знать их имена? Я и то, что говорю, знаю только от ребят из Рибейриньо, которых я там встретил.
— Нет, и этих не знаю как зовут… Знаю, что они из Рибейриньо, потому что я их видел там, в трактире Пономаря.
— …Ну а мы вернулись в город. Мы поднялись по Тривес- ской дороге и пошли по боковой улице, никого так и не встретив… У Клешпи эта самая блажь все сидела в голове, и даже пуще прежнего он загорелся, когда мы остались без денег.
— Полагаю, что пет, но не поручусь. Кто знает, что у Другого творится в душе! Сначала‑то казалось, что все, что ему надо, — это снова увидеть ту красивую барыню. Может быть, потом, когда все так повернулось…
— Сеньор, прошу вас — не надо говорить за меня то, чего я не сказал… Я сказал, что мы остались без денег, и только; и что, возможно, поэтому ему вновь пришло в голову Пойти еще раз к дому де Андрада. А окажись мы в выигрыше — и, может быть, ему взбрело бы в голову что — ни — будь другое… я так думаю, но ведь я‑то не сидел внутри него, так что откуда мне знать?..
