— Кто это — мы? — удивился Фэй Юань, слегка прищурившись.
Может, сказать: я и Фу Юньсян? Нет, тогда он подумает, что я нарочно так говорю, чтобы с ним не идти. Циньцинь покраснела.
— Я с подругами.
Фэй Юань нахмурился.
— Не хочу видеть ничего ледяного, я уже достаточно промерз в нашем холодном мире. Стоит ли строить ледяные дворцы для того лишь, чтобы доказать, что вода прозрачна и чиста? Ведь это значит обманывать и себя, и других. В самой прозрачной ледяной глыбе все равно есть грязь, как и в воде; есть в ее прозрачности что-то фальшивое; она светится только ночью, в темноте. Лед красив, но ведь он растает весной. Умрет. Я могу изменить условия собственной жизни, но для объективной действительности лекарства не существует.
Он сунул конверт в карман, пробормотал: «Прости!» — и заспешил к выходу. Колыхнулись тяжелые портьеры, и внутрь ворвалось облако морозного воздуха.
«Да, это он верно сказал: лекарства не существует», — вздохнула Циньцинь, глядя, как мелькает высокая фигура Фэй Юаня среди редких берез в роще перед корпусом.
Откладывать больше было нельзя. Если идти прямо по большому проспекту, то выйдешь к известной в Харбине фотографии «Сунгари». Войдешь в павильон, секунда — и готово, все кончено: «счастье навеки», свадебная фотография. Выдолбишь из дерева лодку, на прежнее место его не посадишь. Циньцинь все понимала, но шла рядом с женихом, как привязанная, будто ее насильно ведут в тюрьму.
Фу Юньсян желал сняться в этой фотографии потому, что здесь можно было взять напрокат самое дорогое платье и роскошный костюм, к тому же здесь у него служил приятель.
— Мастер Ван обещал: он потом увеличит фото до одного чи и двух цуней[68] и выставит в витрине, а через три месяца отдаст нам бесплатно, — сказал очень довольный Фу Юньсян. — По-моему, фотографии надо сделать непременно цветные. Ты надень зелененькие сережки, их не отличишь от настоящей бирюзы. И к твоему цвету лица они очень идут. Вообще-то они поддельные, в магазине «Дружба» стоят четыре пятьдесят, а фотография берет за разовое пользование целых два юаня. Обдираловка! Надо будет поторговаться. Как-никак приятель…
Говорил он громко, как разносчик, рекламирующий свой товар, и Циньцинь оборвала его:
— Тише!
— Подумаешь, — огрызнулся он, но голос понизил. — Угадай, о чем я думал сегодня утром?
— О фотографии.
— Так, да не так! Я думал, что нам повезло, свадьба весьма кстати. Представь, что мы поженились бы на несколько лет раньше, когда были одеты в рабочую одежду с огромными значками — из-за этих бандитских ублюдков! А теперь на тебе длинное платье, в волосах — цветы, прелестно! Это же один раз в жизни бывает, люди должны жить по-людски, а не как скоты, верно? Очень хорошо, что скинули эту «банду четырех»… Давай побродим по рынку? Мать просила захватить для нее два цзиня батата, а то все распродадут к вечеру…
Она кивнула, и Фу Юньсян удивился, потому что обычно она не любила ходить на рынок из-за толкотни.
Теперь по крайней мере они придут в фотографию на полчаса позже. Хоть на десять минут, хоть на минуту позже, и то хорошо. Циньцинь ждала чуда — например, пожара в фотографии. Увы, пожар не поможет: сгорит одна фотография, найдется другая; лучше пусть пленка кончится, четыре года назад пленка была дефицитом, а теперь ее сколько угодно; или пусть у Фу Юньсяна вскочит чирей и распухнет лицо, но за неделю чирей заживет, и опять придется идти в фотографию; единственное, что ее может спасти, — это землетрясение: провалится весь город под землю, все люди, в том числе и она, Фу Юньсян и фотограф… Нет, это слишком жестоко. Но что же делать? Неужели фотографироваться? Нет, надо ждать чуда. В средние века мог бы появиться, например, рыцарь с длинным мечом, посадил бы ее на седло и увез; даже в мрачном подземелье, где жила Дюймовочка, нашлась милая ласточка и за день до свадьбы унесла ее в дальние теплые края… Циньцинь погрузилась в мечты о чуде, которое избавило бы ее от «счастья навеки»…
— Почему два мао за палочку? Позавчера стоило полтора! — крикнул Фу Юньсян, бросив обратно в деревянный ящик засахаренные мороженые яблочки на палочке, которые хотел купить у разносчика.
— Опять все подорожало, даже засахаренные фрукты, — проворчал Фу Юньсян и потащил Циньцинь к тележке, торгующей от магазина.
— Почем пара термосов? Красивые, мне нравятся.
— Баллонов к ним нет.
— А без баллонов много не продашь, — сказал Фу Юньсян.
— В лавке напротив есть баллон.
— У частников всегда все есть, от кожаных ботинок до копченой колбасы, — проговорил Фу Юньсян. — Пойдем купим колбасы.
— Она же твердая, не разжуешь, — робко возразила Циньцинь.
— А ты жуй как следует.
— Она жесткая, невкусная.
— Ты просто не чувствуешь вкуса.
Пожалуй, Фу Юньсян прав. Она перестала ощущать вкус. В деревне Циньцинь все с аппетитом ела.
— Апельсины сладкие? — спросил Фу Юньсян, шаря в корзине, накрытой войлоком.
— Кисло-сладкие, — пропел в ответ молодой человек в толстом ватнике.
Фу Юньсян вдруг развеселился.
«С чего это он?» — подумала Циньцинь, с безучастным видом стоявшая рядом.
