— Ну, молодец, вот это да! — восторженно сказал Пань Лаоу. — Гляди-ка… — Он одним махом с бульканьем вылил оставшуюся половину бутылки в рот.
— Э-хе-хе, жаль пить-то так… — сокрушенно сказал Чжао Лян.
— Чего жалеть, вино на то и делают, чтобы люди пили… Ши Гу, иди-ка сюда, еще бутылка есть… — Пань Лаоу резко встал, открыл рот, сделал, покачиваясь, несколько шагов, схватил Ши Гу за руку. Ши Гу легко толкнул его плечом, Пань Лаоу отлетел от него и больше к нему не цеплялся.
Старый сплавщик совсем опьянел, долго непрерывно смеялся, а потом заплакал. Он плакал и ругался, ругал районного секретаря Ли Цзячэня, ругал секретаря коммуны Лю:
— А они-то, Ли и Лю… должны же совесть иметь! Я, Пань Лаоу, в бурю прихожу, в дождь уезжаю, зарабатываю на жизнь несколько медяков, а они говорят, что я… кап… капиталист… совсем старика прижали! А какое я преступление совершил… я коммунистов много видал… мы в тот год с районным начальником Сюем братались, штанами поменялись… они себя коммунистами называют… врут они… поганцы…
Пань Лаоу заплакал и поплелся к воде. Чжао Лян схватил его, сказал со злостью Ши Гу:
— Вот до чего ты довел его, что делать теперь?
— Сейчас устроим. — Ши Гу нашел в кабинке веревку и привязал ею Пань Лаоу к столбику на плоту.
Пань Лаоу смотрел вокруг покрасневшими глазами и вдруг крикнул:
— Лю Дасюнь человека связал… Помогите кто-нибудь, помогите же…
Сумерки совсем сгустились, надвинулась черная ночь.
Пань Лаоу плакал, рвался, но в конце концов успокоился. Мы с Чжао Ляном развязали его и отнесли в кабинку спать. Хотя он ничего не соображал, но лицо у него было горестное, сморщенное, мокрое от слез.
— Ох и тяжко у него на душе… — сказал Чжао Лян.
— А что с ним такое? — спросил я.
— Эх! — Вместо ответа Чжао Лян улегся спать.
Я все ждал его ответа, но он быстро уснул и храпел вовсю. Речные комары набились в кабинку и кусали нещадно, словно иголками кололи. Я никак не мог заснуть, хотя и очень устал, и в конце концов выполз из кабинки.
Луна еще не взошла, и надо мной ярко горели россыпи звезд. На берегу виднелись черные силуэты деревьев, от которых становилось немного страшно. Я заметил силуэт человека — это был Ши Гу. Он долго бродил среди кустов, потом остановился и замер, как каменный истукан. Похоже, он что-то говорил сам себе, а потом запел жалостливую песню, мелодия ее была знакома мне:
Не помню, когда начал подниматься туман. На рассвете он, словно толстое покрывало, окутал все вокруг: вполз на берег, поднялся над кустами и деревьями, растекся во все стороны. Первым проснулся Чжао Лян. За ним проснулся и я. Туман заполнил нашу кабинку, обволакивал лица. Мы в упор не видели друг друга.
— Ну и туманище! — сказал Чжао Лян.
— Похоже, дождик накрапывает, — сказал я.
— Это ты? Я думал, это Лаоу.
— Он еще спит.
— А Ши Гу?
— Когда я засыпал, он был еще на берегу, в полночь…
— Ты бы позвал его.
— Не посмел я, он злой…
— Не злой он, сердце у него доброе; когда у него все нормально, он веселый… Мы с ним из одной деревни, я его знаю… — Чжао Лян вылез из кабинки и продолжал: — Н-да, не видать что-то, надо идти искать.
— Я тоже пойду.
— Идем.
Мы умылись водой из реки, поднялись на берег. Это была отлогая насыпь, сверху стояли могучие деревья, а вокруг клубился стального цвета туман. Мы шли на ощупь, ступая по колючей траве, роса на траве замочила ноги. Наверху туман был реже и по цвету бледнее. Но на расстоянии в пять шагов по-прежнему ничего не было видно. Мы стали шарить в траве вокруг, наткнулись на что-то темное и скользкое — это был ствол упавшего дерева.
— Ши Гу, ты где? — позвал Чжао Лян.
Вокруг ни звука, и голос Чжао Ляна потонул в тумане. Неизвестно откуда донесся птичий щебет, словно говоривший: «Хороша жизнь! Хороша жизнь!..»
— А что у него за печаль на сердце? — спросил я.
— У кого?
— У Ши Гу.
— Да уж, в этот год, не знаю почему, многим людям выпало несчастье, каждому свое…
— У него, кажется, проблема с женитьбой?
— Угу. — Чжао Лян понизил голос. — Я скажу тебе, но ты никому не передавай, он не хочет, чтобы другие знали…
— Почему?
— Он человека убить замыслил!
