Слабо светила освященная свеча, стоявшая в тарелке на столе, и комната казалась пещерой. Она уже не чувствовала боли — у нее больше не было тела; только голова ее лежала в подушках; сглатывать стало трудно. Она была так рада, что мать ее здесь, дома. Надо было еще многое обдумать, столько успеть. Уж, пожалуйста, наденьте учителю пальто; у раскрытой могилы так холодно, и нередко бывает, что живой примет смерть от покойника. Воскресный костюм учителя в шкафу. Его надо почистить и хорошенько проветрить, пусть часок повисит на воздухе. А то от учителя будет нести нафталином и камфорой. И не забудьте, пожалуйста, про Кари! Хоть телеграмма и дорого стоит, но ведь Карл в Новой Зеландии — ее брат. Название «Новая Зеландия» ей понравилось. Оно уносило куда-то вдаль, как поток, и все росло, росло, и вот уже превратилось в ту страну, которую обозначало. Иногда откуда-то издалека доносилось легкое покашливание. И еще она слышала громкий стук своего сердца. Но стук становился все тише. А потом ей показалось, что мама взяла ее сердце и вынесла его на кухню. Стук и шаги все удалялись, и вот наступила тишина; она длилась долго, никто не двинулся с места, и, только когда старая Фридель поднялась со стула, в учительском доме возобновилась жизнь. Кто-то пошел в «Лев» — сообщить доктору. Фридель закрыла ей глаза, заклеила веки пластырем. Отсоединив резиновые трубки, вынесла в кухню капельницу и пластмассовую фляжку. Там, на столе, рядом с часами, лежали уже свечи, приготовленные для панихиды. Жена учителя покинула бренный мир.
Во «Льве» хором прочли заупокойную молитву, а потом Хаберноль сказал трактирщику:
— Говорят, в Виллерцеле вот-вот построят атомное бомбоубежище. А я, хозяин, плевать на них хотел, и на их бомбоубежище тоже!
— Ваша правда, Хаберноль, — ответил трактирщик. — Уж лучше я подохну здесь наверху, чем в том убежище под землей. Под землей, Хаберноль, человеку еще лежать да лежать! — И он налил красного вина в четыре опустевших стакана.
Келин включил рычаг. Погребальный звон звучал ровно столько, сколько требуется, чтобы трижды прочесть «Отче наш». А сам он тем временем переписывал номер телефона монастыря, записанный на первой странице требника. Завтра с утра надо туда звонить. Свершилось — в четверг утром им требуется патер для погребения. Затем он, не слишком удрученный, двинулся в обратный путь, в «Лев». Нынче ночью трактирщик уж позволит им насидеться вдоволь, сыграть несколько партий в ясс, выманить у Турка денежки! А ведь неплохо придумал Хаберноль, старая лиса, место учителя за столом передать по наследству Турку. Проходя мимо окна комнаты, где лежала покойница, он слышал, как там погружают тряпку в ведро с водой, а потом отжимают.
— Присаживайся, Келин, — сказал Хаберноль,— Мехмед выписывает еще свидетельство о смерти. Вот придет, и мы все в сборе.
Трактирщик и Келин промолчали. Они сидели и ждали. За буфетной стойкой пес Хаберноля лакал из миски, в кухне трактирщица перелистывала газету.
© 1977 Éditions Grasset & Fasquelle, Paris
Вчера я ходил к пастору. Если женишься и хочешь венчаться в церкви, чтоб читали проповедь, чтоб мальчишки при выходе осыпали тебя и новобрачную рисовыми зернышками и леденцами, приходится идти к пастору. Пасторский дом стоит высоко, на самом краю деревни, ставни у него зеленые с белым, как в префектуре или в тюрьме. Я весь вспотел, пока поднимался, хоть перед этим почти ничего не пил — только кружку пива в «Солнце», где начинается подъем, и еще одну кружечку, когда добрался до площади.
И бояться-то вроде совсем не боялся, а вот вспотел. Так у меня каждый раз, когда надо сделать что-то важное. Стены у пасторского дома белые-белые. Я позвонил. Открыл мне сам пастор. Мы прошли по коридору, где пахло картофельным пюре, это хорошая вещь, у нас дома часто его едят, но пастор молчал, он шел впереди в своих черных брюках, его размеренные шаги отдавались под сводами, мы поднялись на второй этаж и вошли в кабинет.
— Садитесь, пожалуйста.
Лицо у него худое, голос резкий. Зубы торчащие, желтые, как кабаньи клыки. А черные глаза все время ощупывают тебя.
На столе — раскрытая Библия, стопка бумаги и пишущая машинка. На стенах поблескивают фотографии в застекленных рамках. Над самой головой пастора — деревянное распятие, на котором выжжен девиз: ПОБЕЖДАТЬ. Я опять был весь в поту.
— Итак, вы женитесь. И вам, конечно же, понадобился пастор. А в церковь вы и не заглядываете! Честно говоря, мне не нравится, когда меня используют вот так. Я слышал, что здешнее кафе с успехом заменяет вам церковь…
Я не отвечал. Да и что ответить этому металлическому голосу? Глаза его ранили и впивались, как два ножа. Он улыбался, показывая клыки:
— И Берту я тоже очень давно не видел. Я учил ее катехизису по меньшей мере лет десять тому назад. Потом, понятное дело, она исчезла…
