Но они то и дело бросали реплики вроде: «Здесь каждый знает, как подобает себя вести, каждый!» Минимум того, что от человека требуется, так это: хорошенько, с мылом, помыться, не развешивать в парилке купальные простыни — ведь это вам не сушилка, — в комнате отдыха не занимать ими места, не приносить с собой в парилку газеты, а воду лить на камни только с общего согласия.
От сауны Тракселя они не отказались, не поменяли ее на другую… они просто стали приходить в другой день, ибо неохотно отказывались от своих привычек.
Все они были деловыми людьми, а этот калека приходил и уходил, когда ему вздумается, у него, вероятно, и постоянного-то места работы не было, они же вынуждены планировать свой день, учитывая интересы своей клиентуры, и не потерпят такого к себе отношения.
Траксель между тем то и дело ненароком слышал, как клиенты то в раздевалке, то в душевой, то в комнате отдыха говорили о Хуггенбергере. И однажды вскользь заметил, что, увы, не может взять да и вышвырнуть его.
Как-никак, а Хуггенбергер тоже человек! Он приобрел абонемент на десять сеансов, и это сильно осложняет дело.
— При желании всегда можно найти причину, — возразил на это один из клиентов.
— Я бы ему, конечно, никогда не выдал абонемент! — сказал Траксель. — Сразу бы разобрался, что за человек этот Хуггенбергер, стоило лишь немного с ним поболтать, как я это делаю с каждым новым клиентом. Избави боже от подобной клиентуры. Ну а этому я бы отказал, будь он даже на двух ногах.
Клиенты с готовностью согласились, что Хуггенбергеру вообще не место в этой сауне.
Приходил Хуггенбергер в самые разные дни и тем злил постоянных клиентов, которые, стараясь избежать его общества, теперь также приходили нерегулярно. Им для этого пришлось перестроить расписание всей недели, и это вызвало у них еще большее раздражение. Они считали, что у каждого человека должны быть свои твердые привычки.
С некоторых пор по вечерам Траксель доставал абонемент Хуггенбергера (одноногого, теперь он и сам его так называл) и облегченно вздыхал, если еще на одном из десяти белых полей стоял штемпель.
Хуггенбергер бывал в сауне не каждую неделю, как другие; он приходил то раз в две недели, то раз в месяц, а то и вовсе исчезал месяца на два, а потом, когда о нем успевали забыть, появлялся за одну неделю дважды. Когда в его абонементе оставалось последнее белое поле — перед этим он не появлялся в сауне шесть недель, — новый массажист, которому строго-настрого было приказано не возобновлять Хуггенбергеру абонемент, взял да и выдал ему новый, хотя и клиенты всячески намекали ему, что этого делать не следует. Тракселю и на этот раз пришлось извиниться перед клиентами, объяснить это непростительным легкомыслием и недосмотром массажиста и заверить их, что такое больше не повторится.
— Вы ведь знаете, когда делаешь что-нибудь не сам…
Хуггенбергер принадлежал к тем клиентам, которые посещали сауну только осенью и зимой, так что и память о нем успела выветриться, как вдруг, в конце сентября, сразу после обеда, он появился в холле загорелый, без палки. Он точно знал, что его абонемент действителен еще на шесть посещений.
Потом массажист оправдывался, что не мог не впустить его без веских на то оснований.
Траксель в тех же выражениях извинился перед клиентами.
— Ну уж мы-то основания найдем! — ответили клиенты.
И от клиентов посыпались жалобы. Если температура в сауне была 90 градусов, они требовали 100–110, если вдруг не оказывалось какого-нибудь напитка, они требовали именно этот, и никакой другой. Они не только стали недружелюбно относиться к Тракселю, но и между собой у них теперь вдруг ни с того ни с сего вспыхивали ссоры. Некоторые клиенты перестали раскланиваться друг с другом, целые компании поменяли расписание и приходили теперь не в свой день… и невольно становились участниками свары незнакомых им людей. У каждого была своя точка зрения на то, как положено содержать сауну, каждый лучше других знал, как долго и при какой температуре можно выдержать в парилке и при какой температуре потом надо остывать, сколько времени находиться в бассейне, нужно ли нырять с головой и как долго следует отдыхать, как лучше растираться полотенцем; они больше не посмеивались добродушно над политическими взглядами друг друга, неожиданно выяснилось, что кто-то всегда внушает подозрение. Единодушными они становились лишь тогда, когда неожиданно появлялся Хуггенбергер и, ни с кем не здороваясь — все его попытки завязать разговор наталкивались на глухую стену антипатии и враждебности, — проходил в парилку и забирался на полку рядом с печью.
Одни задерживались в парилке дольше, чем это было им по силам, другие, те, что стояли под душем, закрывали его, торопливо вытирались и шли в комнату отдыха либо в аэрарий, не замечая Хуггенбергера, который, держась за стену, по скользкому полу с трудом тащился к ближайшему душу.
Все прислушивались к шуму в душевой, ждали падения, крика, наступившей затем тишины; затаив дыхание они наклонялись вперед, когда Хуггенбергер опускался в бассейн.
