Должно быть, Пейдер произнес эти слова вслух. Или голоса донеслись с улицы? Он снова прислушался. Издалека долетал лай собаки, над крышами разносился крик ворон. Пейдер вздрогнул. Внизу на огороде заржала лошадь, противно, как вчера в стойле. Пейдеру показалось, что из-под брюха лошади на него глядят отцовские глаза.
— Смотри-ка, у него тоже красные глаза, у этого картонного мамелюка! И усы как у отца. И пялится на меня, как он, и руку на меня поднимает…
Пейдер отсчитал десять шагов и прицелился в крайнего солдата. Стало темнеть. Опять что-то скрипнуло? Наверно, чердачная дверь, она все время поскрипывает.
— Смотри, сейчас будет il circolare. Можешь пялиться сколько влезет, не боюсь я твоих красных глаз, отец.
Он изо всех сил метнул нож. Лезвие впилось солдату в горло, нож затрепетал и остался торчать в картоне. Пейдер подбежал к мишени и крикнул:
— Bravo figliuolo mio, colpo magistrale![11]
Ему пришлось поднатужиться, чтобы вытащить нож, который глубоко вошел в деревянную рейку.
— Colpo massimo![12] — крикнул он еще раз. И тут за своей спиной он услышал чье-то учащенное дыхание. Пейдер обернулся и оцепенел. На предпоследней ступеньке лестницы стоял отец, он был бледен и тяжело дышал; из его открытого рта дыхание вырывалось толчками, как после бега. Но он не бежал, он стоял там уже несколько минут. Отец смотрел на Пейдера застывшим, стеклянным взглядом, глаза были огромные и неживые, как у картонного солдата. Пейдер заметил, что виски у отца седые, а лицо серое, пепельного цвета.
Сар Джозуэ одной рукой оперся о доску чердачного пола, а другой вытер пот со лба. Он все еще не мигая смотрел на сына. Потом очень медленно покачал головой, отвернулся и стал спускаться вниз. Пейдеру показалось, что при этом он слегка пошатывался и вроде стал ниже ростом.
Пейдер еще раз обернулся, в глубине ему почудилось движение. Картонный солдат с глухим стуком упал на пол. Поднялась пыль, защекотало в носу.
За весь вечер cap Джозуэ не произнес ни слова.
— Тебе нездоровится? Болит что-нибудь? — спросила мать за ужином.
Он отрицательно покачал головой и допил свой черный кофе. Пейдер заметил, что чашка в его руках слегка дрожала. После ужина они пошли в хлев, кормить скотину. Никто не проронил ни слова.
Пейдеру в этот вечер долго не удавалось уснуть. Ему привиделся странный сон: издалека доносятся звуки гитары, играет отец, но лица его не видно. Он стоит посреди лужайки, повернувшись к Пейдеру спиной. Видны только его руки, белые отцовские руки. Потом Пейдер вдруг очутился рядом с ним. Теперь и у него в руках гитара, и он тоже играет на ней. Отец улыбнулся и погладил его по голове. Глаза у него такие же, как раньше, — большие, синие и добрые. Затем послышался голос матери. Она принесла еду в корзинке, покрытой белым полотенцем, и повела головой, как бы спрашивая, не хотят ли музыканты поесть. Хотят, и еще как! Они положили гитары в траву, и по ним тут же запрыгали веселые кузнечики. В корзине можно было выбрать кушанье по душе — альпийский сыр, ржаной хлеб, ливерную колбасу, пышки, пирожки. Когда мужчины поели, мать попросила их сыграть мелодию Фидрика, маленького сицилианского батрака, который не умел косить и все просил: «Per l’amor di Dio, padrón, datemi un giardin!»[13] И отец вспахал только для него одного участок пустоши. Как дивно звучали гитары — в ритме вальса, с сицилианскими синкопами. Чуть подальше, в траве, блеснул нож. Нож Филиппо? Пейдер проснулся, обливаясь потом.
День спустя Пейдер и cap Джозуэ молча кололи в саду дрова. Поработав с час, отец всадил топор в чурбан и направился к сыну. Пейдер резко повернулся, отложил топор, напружинил ноги и потянулся рукой к карману брюк. Сар Джозуэ сразу остановился.
— Спокойно, сын, давай потолкуем с тобой.
Пейдер бедром чувствовал в кармане нож Филиппо. Он отгреб в сторону сучок под ногами, отставил одну ногу назад и опустил пальцы правой руки в карман — так, как учил его Филиппо. Отец сделал шаг назад, руки его повисли, он покачал головой и сказал со вздохом:
— Я знаю, сынок, il circolare, colpo massimo, все так. Но ты же видишь, я тебе не угрожаю.
Пейдер ничего не ответил. Колокол на башне пробил шесть. Между ударами были большие паузы, звук последнего удара долго висел в воздухе. Пейдер все еще стоял как вкопанный, не спуская глаз с отца. Старик провел рукой по лицу, будто хотел отогнать что-то от себя, потом вернулся к чурбану и принялся колоть дрова.
Удары его топора звучали глухо.
© 1985, «Almanacco 1985», Ed. dell’Almanacco, Bellinzona
Генуя, город мой нежный.
