Теплая ночь середины сентября, синяя, почти черная, скупая на звезды. Время от времени на шоссе вспыхивают фары автомобилей. Где-то вдалеке лают собаки. Поблизости, может, на соседней ферме в сосновом бору женский голос зовет ребенка. Я спустился вниз по шоссе, которое длинным зигзагом прочерчивало виноградники; шел и с наслаждением вдыхал сухой вечерний воздух, благоухающий ароматом спелого винограда. Когда же я вновь вернулся к входу в отель, в тени сосен вырос высокий силуэт. Американка из бара.
— Посидим в холле, если вы не против. Там нам никто не помешает.
Она выбрала темный закуток в глубине холла, закурила. Я поинтересовался, почему отель не закрывается на зиму. Неужели и после окончания туристского сезона здесь бывают приезжие?
— Туристский сезон затягивается до глубокой осени, а весна довольно ранняя. Из соседних городков и даже из Лиссабона сюда часто приезжают отдыхающие. На несколько дней, иногда и на больший срок. Бывают и иностранцы. Вот, например, та пожилая пара, которую вы видели в зале, они голландцы, не выдерживают влажный климат своей страны. Приехали в начале марта и пока не заговаривают об отъезде.
И снова горькая усмешка.
— Вот так застрянешь вдруг где-то, чисто случайно. И говоришь себе: здесь ничуть не хуже, чем в любом другом месте. Зачем ехать куда-то еще?
В голосе горечь, а может, просто безразличие, которое, впрочем, никак не вяжется с ее туалетом, поведением и даже взглядом, затуманенным, но пристальным. Она продолжила уже другим тоном:
— Ваш товарищ похож на Жуана, юношу, что помог вам найти дорогу к отелю. Потому вы и не обратили на него внимания: такой же стройный, высокий, волосы, как пух, те же продолговатые глаза. Он с севера?
— Нет, мы с ним из одних мест.
— А сколько ему лет?
Мой ответ, казалось, удивил ее.
— Он выглядит гораздо моложе. Они и этим похожи с Жуаном. Ему в прошлом месяце исполнилось восемнадцать. А ведь никогда не скажешь. Вы бы видели, он радуется, как ребенок, когда садится за руль моего маленького «вольво».
Я мысленно представил себе этого юнца, его голые, гладкие ноги.
— Вы правы, он похож на школьника.
Она рассмеялась, на сей раз весело.
— О, здесь в школу ходят недолго. Зато очень долго служат в армии. Четыре года, и часть срока в Анголе[35]. Эта перспектива не радует его. И меня тоже. Но что делать, такая, видно, судьба.
Я смотрел на нее вопросительно. Она оглянулась по сторонам, потом сказала тихо и совсем просто:
— Он мой сын. Об этом никто не знает, кроме его родителей и меня. Теперь вы понимаете, почему я здесь живу.
Я не знал, что сказать. Она тоже молчала, но пристально смотрела на меня.
— Я никому про это не говорю. Но, увидев вашего друга, я так разволновалась, растревожилась… Поразительное сходство! Да и вы, наверно, сразу же заподозрили тайну.
И снова эта ее усмешка.
— Впрочем, тайна-то самая банальная. Но ведь и любовь всегда банальна, даже если она переворачивает всю твою жизнь.
Банальна? Нет уж, банальной ее никак не назовешь. Как, впрочем, и саму мою собеседницу с ее привлекательным диковатым лицом и темным отблеском зеленых глаз. Ирландка из Керри, она воспитывалась во французском монастыре близ Корка и покорила сердце американца, приехавшего, подобно многим своим соотечественникам, поклониться земле предков. И хотя ее собственное сердце молчало, свой шанс она не упустила.
— Когда знаешь, что рождена для большого чувства, что тебе за дело до любви других! Впрочем, он был не слишком требователен: старше меня на пятнадцать лет, вдовец. Молодая ирландка воплотила в себе ту мечту, что привела его на остров Валенцию. Я была такая же, как сейчас, разве что чуть посвежее: высоковата, угловата, что-то мужское в облике, как у многих женщин в наших краях, где мужчины грубые и слабые. Он решил, что нашел во мне The rose of Tralee[36]. К тому же, хотя дела его шли успешно, он изнемогал от скуки. В Нью-Йорке, в нашей квартире, и на вилле в Вермонте низким голосом с хрипотцой я пела ему ирландские песни. И ни о чем не жалела. Я ждала.
Она замолчала, и во взгляде ее засветилась грусть.
— Теперь мне иногда вспоминаются длинные изгороди из диких фуксий: жгуче-красные, как сердце, они пылали ярким пламенем среди утесов и торфяников. А здесь одни бугенвиллеи, они струятся ручьями: вода, а не пламя. Эти цветы не зовут к любви. Видите, я все еще чуточку сентиментальна.
Но дальнейший ее рассказ никак это не подтверждает. Американец не сразу женился на ней. Из-за угрызений совести: знал, что не может иметь детей. Ей до всего этого дела было мало, она жила ожиданием. Она ничего не рассказала мне о своих родителях: семья, скорее всего, была бедная, хотя дочь и воспитывалась в монастыре. Наконец американец решается, и они отправляются в свадебное путешествие, в круиз: Канарские острова, потом Азорские. И вот, на обратном пути, на палубе португальского теплохода она встречает молодого матроса…
