— Она до ужаса они в лесу жили боялась змея а захотели ее отучить подсунули ей под кровать под этот ее диван или что там она дико кричала а уж живой змей лез в окно а ее там оставили чтоб она разума решилась змей шел по следу как того первого волокли его дружка а ее-то не выпустили и тот живой змей укусил ее и она померла ну скажи не дураки ли они были, — рассказывает Вихторичиха так, как ей память диктует. — Жила с того, что в театре мужчинам ноги показывала, и даже всю семью содержала, и жили неплохо, не ссорились, только пил он сильно, — без запинки перескакивает она на судьбу своей дочери.
Счастливой Вихторичихе слабая память то и дело подносит новые удивительные неожиданности, и потому ей не скучно многие годы читать одну и ту же книжку о том, как некогда на свете жили люди и какие пакости им чинила мерзавка Патриция Бромфельд, — до чего же он хорошо написал, только как его звали? Переплет, посеревший от ветхости, скольких-то первых страниц не хватает, но не хватает книге — не Вихторичихе.
Йожка включает радио — авось кончилась бесстыдная песенка, — по телевидению передают контрольную таблицу.
— У нас есть гроб в запасе, — оповещает от двери Вайсабел, и все идут поглазеть.
— Неплохой.
— Здесь дырка от сучка.
— Можешь в ад зырить.
В коридоре гремит ключами Игор Битман. Принесла нелегкая!
— Выставка закрывается!
Старичье, шаркая, разбредается. Коридор пахнет обедом.
В конурке остается Тибор Бергер. Нервозно покусывая усы, в задумчивости стучит по шершавой крышке гроба.
— Милости просим! — отвечает он сам себе и нехорошо смеется.
— Ну хватит! — Игор Битман сменяет тон — говорит слабым, надломленным голосом, чуть заметно пожимая плечами. Перед Бергером — растроганный управляющий. Бергер успокаивается и покорно отходит от гроба. Наклонившись к замку, Битман довольно ухмыляется. Знает, чем людей купить. Опять прекрасно сыграл роль — в молодежном клубе и то нет такого актера.
Цабадаёва отрезает испод от свежего хлеба, тонко намазывает его маслом, разрезает пополам и подает половину Яро. Хлеб еще не остыл, мякиш теплый, и масло топится, растекается. На блюде редиска, в деревянной мисочке — соль.
Яро макает редиску в соль и хрупает казенными зубами. Потом, чмокая, пробует хлеб.
Цабадаёва ждет оценки.
— Потрясающий, пани Цабадаёва. Потря-са-а-ю-щий, — дирижирует Яро маслеными руками, чтобы доставить ей радость.
— Надо, чтоб потихоньку остыл. — Довольная хлебница прикрывает каравай льняным полотенцем и принимается за свой кусок.
Яро жмется, жмется и берет еще одну редиску.
По дороге проносится на мотоцикле Феро Такач; к своим не заезжает.
— Гонит к Яне Швабековой, на почту, — догадывается вдова по слуху. — Не будет у них сватов, кинул ее, наплюет на нее… — предрекает Цабадаёва.
— Послал я Димко письмо, — говорит Яро.
— Для чего?
— Якобы от внука, пусть порадуется.
— От чужого радость не в радость, — говорит она. — В чужую судьбу не суйся, не бог ты.
Яро хрупает последнюю редиску.
На почту входит почтальон Канталич.
— Придется вынести вам дисциплинарное взыскание, — вяло говорит Яна. — Что вы там вытворяли по деревне? Говорят, напились до чертиков. Когда-нибудь отберут у вас деньги.
— Одна стопочка у Милоховой, и уж эта паршивка настучала на меня. Хотите, дыхну, — наклоняется почтальон к Яне.
— Все равно. — Яна недовольно отстраняется от него и ставит на этой истории точку. Вдруг слышит Ферову «Яву-350» и вмиг оживает.
— Из-за меня с работы уехал, — выкрикивает она, бросается на шею испуганному Канталичу и целует его, прежде чем тот успевает отступить.
— На свете не один его мотоцикл, — выражает сомнение Канталич и тем самым удерживает Яну на месте.
Феро протопывает по лестнице и в шлеме вбегает в помещение.
— Я тут мимо проезжал, — выдает он с ходу и вдруг замечает Канталича: — Привет, почтарь!
Канталич пялится на шлем «Compact», на джинсового «Rifle»-Феро и наконец находит предлог.
— Мне еще к Модровичам надо, — кивает он в неопределенном направлении, похлопывая по пустой сумке. — Старая в больнице была.
Канталич выходит, радуясь, что его тридцатилетней заведующей не пришлось отсылать его прочь. Нет, такого парня, как Феро, не желает он ей.
Феро доволен: ловко же он ввалился на почту. Еще бы кольты, и выручка — твоя!
Яна хочет его обнять. Феро не дается и вытаскивает из заднего кармана бумажник.
— Вот тебе на память, — подает он Яне снимок, где он еще с длинными волосами, перед самой армией. При этом на пол падает бумажка, но Феро не замечает ее, ибо человек в шлеме «Compact» не смотрит себе под ноги.
Изумленная Яна держит фото.
— Зачем ты это даешь?
— Не хочу тебя, потому что ты евангеличка, мамка меня из дома выгонит, — приводит Феро неоспоримый довод — во всяком случае, так ему кажется. На самом-то деле в мастерской смеются над ним, что ходит он с перестаркой.
— А сейчас ты куда едешь? — спрашивает растерянная Яна.
— Послали меня на Колосы за клиновидными ремнями. — Феро отнимает у Яны последнюю иллюзию; лучшежизненская мастерская после безуспешных поисков в масштабе всей республики нашла ремни на соседнем белохуторском складе.
