— Почему же вы увѣрены, что это былъ дѣйствительно онъ, а не ваша субъективная галлюцинація? — спросилъ я.
— Потому что онъ мнѣ оставилъ неопровержимое доказательство своего присутствія — онъ, передъ тѣмъ какъ исчезнуть, снялъ со своей головы тюрбанъ… вотъ.
— При этихъ словахъ «полковникъ» развернулъ передо мною шелковый платокъ, вынулъ изъ него индійскій, изъ какой-то легкой матеріи, шарфъ и подалъ мнѣ.
Я посмотрѣлъ, потрогалъ — шарфъ какъ шарфъ, совсѣмъ матеріальный, не призрачный.
Олкоттъ благоговѣйно завернулъ его опять въ платокъ и затѣмъ показалъ мнѣ еще одну диковинку — очень странный и довольно красивый рисунокъ, сдѣланной акварелью и золотой краской. При этомъ я получилъ объясненіе, что «madame» положила руку на чистый листъ бумаги, потерла его немного — и вдругъ самъ собою образовался этотъ рисунокъ.
Когда Блаватская окончила свою корреспонденцію и мы съ ней бесѣдовали въ пріемной, она очень живо спросила меня, показалъ ли мнѣ «полковникъ» шарфъ махатмы и рисунокъ?
— Да, показалъ.
— Не правда ли, это интересно?
— Нисколько! — отвѣтилъ я, — и слѣдовало бы посовѣтовать Олкотту не показывать здѣсь этихъ предметовъ, особенно мужчинамъ. Для него самого и шарфъ, который онъ получилъ изъ рукъ «исчезнувшаго» на его глазахъ существа, и рисунокъ, при «исключительномъ» произведеніи котораго онъ присутствовалъ — имѣютъ громадное значеніе. Но для посторонняго человѣка, все равно вѣритъ онъ или не вѣритъ въ «возможность» такихъ вещей — развѣ это доказательство? Я гляжу — и для меня это только шарфъ, только рисунокъ. Вы скажете, что Олкоттъ не заслуживаетъ недовѣрія; но я вамъ отвѣчу, что въ дѣлахъ подобнаго рода человѣкъ, кто бы онъ ни былъ, не имѣетъ права разсчитывать на довѣріе къ себѣ и обижаться недовѣріемъ, — иначе это будетъ большой съ его стороны наивностью, очень для него вредной.
Блаватская усмѣхнулась.
— Не всѣ такіе «подозрители», какъ вы, — сказала она, — а впрочемъ я благодарю васъ за совѣтъ и приму его къ свѣдѣнію. Да, вы правы, мы въ Европѣ, въ Парижѣ, а не въ Индіи… Тамъ люди не встрѣчаютъ почтеннаго, искренняго человѣка съ мыслью: «а вѣдь ты, молъ, обманщикъ и меня надуваешь!» Ахъ вы подозритель, подозритель! ну а скажите, коли сами, своими глазами, увидите что-либо подобное, — тогда-то повѣрите?
— Глазамъ своимъ я, конечно, повѣрю, если они будутъ совсѣмъ открыты.
— Ждите, можетъ быть не долго вамъ ждать придется.
— Только этого и желаю.
Мы разстались.
Я сидѣлъ за спѣшной работой, когда мнѣ принесли записку Блаватской, гдѣ говорилось о томъ, что пріѣхали двѣ ея родственницы, желаютъ со мною поскорѣе познакомиться, и она проситъ меня пріѣхать немедля. Окончивъ работу, я поѣхалъ. Елена Петровна была въ такомъ радостномъ, счастливомъ настроеніи духа, что на нее было пріятно и въ то же время грустно смотрѣть. Она совершенно преобразилась; отъ «madame» и «H. P. B.» ровно ничего не осталось, — теперь это была сердечная женщина, измученная долгими далекими странствованіями, всевозможными приключеніями; дѣлами и непріятностями — и, послѣ многихъ лѣтъ, увидѣвшаяся съ близкими родными, окунувшаяся въ незабвенную и вѣчно милую атмосферу родины и семейныхъ воспоминаній.
Пока мы были съ ней вдвоемъ, она говорила мнѣ только о своихъ дорогихъ гостяхъ, изъ которыхъ одну я назову г-жей X. (иксъ), а другую г-жей Y. (игрекъ). Особенно дружна была Елена Петровна со старшей изъ этихъ дамъ, г-жей X., дѣвицей уже почти шестидесяти лѣтъ, возведенной ею въ званіе «почетнаго члена теософическаго общества» и бывшей тогда «президенткой N. N. вѣтви».
— Вотъ вамъ самое лучшее, живое доказательство, — говорила Елена Петровна, — что въ дѣятельности теософическаго общества нѣтъ и не можетъ быть ровно ничего, могущаго смутить совѣсть христіанина! X.- самая рьяная и строгая христіанка, даже со всякими предразсудками, а она почетный членъ нашъ и президентка въ N. N.
— Да развѣ въ N. N. есть теософическое общество?
— Значитъ есть, вотъ такое же, какъ и здѣсь, въ зародышѣ, но оно разовьется[7].
Съ г-жею Y., пожилой вдовой, Елена Петровна, какъ я заключилъ изъ первыхъ же словъ и какъ потомъ убѣдился, была дружна гораздо меньше, относилась къ ней нѣсколько покровительственно, сверху внизъ. Она не удостоила ее «почетнымъ» дипломомъ, а лишь дипломомъ «дѣйствительнаго члена теософическаго общества». Но и ея пріѣзду она была очень рада. Дамы привезли съ собой чернаго хлѣба, икры и т. д., и бѣдная «посланница махатмъ» совсѣмъ по-дѣтски умилялась всѣмъ этимъ.
Вошла г-жа Y. Ея «простота въ обхожденіи» сразу же поставила насъ на короткую ногу и тогда мнѣ понравилась.
— Такъ значитъ и вы… того… теософъ… notre «frère!» — смѣясь обратилась она ко мнѣ и стала показывать пальцами тѣ таинственные знаки, которымъ Могини обучалъ меня при моемъ «посвященіи».
Я, тоже смѣясь, хотѣлъ отвѣтить соотвѣтствующими знаками: но убѣдился, что путаю, что забылъ ихъ связь между собою и постепенность.
— Елена Петровна, что жъ теперь мнѣ дѣлать? я позабылъ вашъ môt de passe-подскажите! — обратился я къ Блаватской.
