Тогда, пожалуй, у меня был самый сильный период любви и влюбленности в него. Помню, тогда мне было очень больно, что он не думает о дальнейшей форме наших отношений.
Если бы тогда он предложил мне быть с ним совсем — я была бы счастлива.
В тот период я очень его ревновала, хотя, пожалуй, оснований не было.
Владимиру Владимировичу моя ревность явно нравилась, это очень его забавляло. Позднее, я помню, у него работала на дому художница, клеила плакаты для выставки, он нарочно просил ее подходить к телефону и смеялся, когда я при встречах потом высказывала ему свое огорчение оттого, что дома у него сидит женщина.
Очень радостное и светлое воспоминание у меня о Сочи и Хосте.
Весной (как было условлено с Яншиным) я поехала в Казань, а Владимир Владимирович должен был быть в Сочи, там у него был ряд диспутов. Потом Яншин отправился на дачу к родным, а я поехала в Хосту с приятельницами из Художественного театра.
Очень ясно помню мой отъезд в Казань.
Владимир Владимирович заехал за мной на машине, поехал с нами и отец Яншина, который хотел почему-то обязательно меня проводить, я была очень этим расстроена, так как мне хотелось быть вдвоем с Владимиром Владимировичем.
Маяковский привез мне несколько красных роз и сказал:
— Можете нюхать их без боязни, Норкочка, я нарочно долго выбирал и купил у самого здорового продавца.
Владимир Владимирович все время куда-то бегал, то покупал мне шоколад, то говорил:
— Норкочка, я сейчас вернусь, мне надо посмотреть, надежная ли морда у вашего паровоза, чтобы быть спокойным, что он вас благополучно довезет.
Когда он пошел покупать мне журнал в дорогу, отец Яншина недружелюбно сказал:
— Вот был бы порядочным писателем, писал бы по-человечески, а не по одному слову в строчке, — не надо было бы тогда и журналы покупать. Мог бы свою книжку дать в дорогу почитать.
С Владимиром Владимировичем из Казани я не переписывалась, но было заранее решено, что я приеду в Хосту и дам ему телеграмму на Ривьеру.
Я без него очень тосковала все время и уговорила своих друзей по дороге остановиться в Сочи на несколько часов. Зашла на Ривьеру. Портье сказал, что Маяковский в гостинице не живет.
Грустная, я уехала в Хосту и там узнала, что Маяковский из Сочи приезжал сюда на выступления и даже подарил какой-то девушке букет роз, которые ему поднесли на диспуте. Я была очень расстроена, решила, что он меня совсем забыл, но на всякий случай послала в Сочи телеграмму: "Живу Хоста Нора".
Прошло несколько дней.
Я сидела на пляже с моими приятельницами по театру.
Вдруг я увидела на фоне моря и яркого солнца огромную фигуру в шляпе, надвинутой на глаза, с неизменной палкой в одной руке и громадным крабом — в другой, краба он нашел тут же, на пляже.
Увидев меня, Владимир Владимирович, не обращая внимания на наше бескостюмье, уверенно направился ко мне.
И я поняла по его виду, что он меня не забыл, что счастлив меня видеть.
Владимир Владимирович познакомился с моими приятельницами, мы все пошли в море. Владимир Владимирович плавал очень плохо, а я заплывала далеко, он страшно волновался и шагал по берегу в трусиках, с палкой и в теплой фетровой шляпе.
Потом мы гуляли с ним, уже вдвоем, в Самшитовой роще, лазали по каким-то оврагам и ручьям.
Время было уже позднее. Владимир Владимирович опоздал на поезд, а ночевать было негде, так как я жила с подругами Ниной Михайловской и Ириной Кокошкиной.
Он купил шоколад, как он говорил, чтобы "подлизаться к приятельницам из Большого театра" (были там еще артистки из Большого театра), чтобы его пустили переночевать.
С тем мы и расстались. Я пошла к себе в комнату. Мы уже ложились спать, как вдруг в окне показалась голова Маяковского, очень мрачного. Он заявил, что балерины, очевидно, обиделись на то, что он проводил не с ними время, и не пустили его.
Тогда я с приятельницей Кокошкиной пошли его провожать, сидели в кабачке на шоссе, пили вино и довольно безнадежно ждали случайной машины.
Маяковский помрачнел, по обыкновению обрывал ярлычок с бутылки. И мне было очень досадно, что такой большой человек до такой степени нервничает, в сущности, из-за ерунды. Мы сказали Владимиру Владимировичу, что не бросим его, предложили гулять до первого поезда, но эта перспектива так его пугала, повергала в такое уныние и отчаяние, что возникло впечатление, что он вот-вот разревется.
По счастию, на дороге появилась машина, и Маяковский уговорил шофера довезти его до Сочи.
Он сразу повеселел, пошел меня провожать домой, и мы сидели часа два в саду, причем был риск, что шофер уедет, отчаянные гудки настойчиво звали Маяковского к машине, но Владимир Владимирович уже не боялся остаться без ночлега, был очень веселый, оживленный. Вообще у него перемены настроения были совершенно неожиданны.
Вскоре ему нужно было уезжать в Ялту на выступления. Он звал меня с собой (я не хотела ехать, так как боялась, что такая поездка дойдет до мужа), но обещала ему приехать позднее.
