Через полчаса я был там. Когда братья узнали, с чем я явился, они, как мать, начали кричать на меня, а я, уже не в силах плакать, лишь едва мычал что-то. Но сами небеса послали мне помощь. На крик братьев пришел человек, который мне всегда нравился, — дядя Фархат. Он садовник, торгует на местных базарах фруктами и знает весь наш квартал, все, что происходит в нем, всех людей — торговцев и покупателей, богачей и бедняков. Услышав о нашей беде, он сказал:
— Вообще-то я знаю того человека, что продал вам осла. И как раз сейчас туда еду. Пусть кто-нибудь из вас поедет со мной, спросим, не вернулся ли осел к нему.
— Поезжай ты! — приказал старший брат, подсадил меня на осла позади дяди Фархата, и мы поехали.
Ехали долго, пока не добрались до какой-то маленькой деревушки. И первый, кого я там увидел… От неожиданности я чуть не свалился на землю. Спрятавшись за спину садовника, я прошептал:
— Не может быть!
— Что с тобой? — спросил он.
— Я видел его!
— Осла?
Первый раз за этот день я улыбнулся:
— Да нет! Нашего учителя, Абуль Макарима-эфенди!
— Так он же из здешних, он же живет тут, — сказал дядя Фархат.
Полагалось бы подойти и почтительно поздороваться, как и подобает при встрече ученика с учителем на улице. Но я был в таком плачевном состоянии, что сил на это у меня уже не хватило. Лучше спрятаться.
Не тут-то было! Я с ужасом увидел, что учитель сворачивает на ту же улицу, куда направлялись и мы. Но он исчез в угловом доме, а мы остановились возле соседних дверей. Навстречу нам вышел хозяин, пригласил войти, усадил на высокую скамью, поинтересовался здоровьем моего отца, справился об осле — и тут я разревелся. Садовник рассказал, что случилось. Хозяин искренне огорчился и заверил нас, что не видал осла с тех пор, как продал его. Побеседовав еще немного, садовник поднялся и попросил разрешения оставить меня здесь, пока он не сходит по своим делам. Хозяин радушно согласился и сказал, что, может быть, как раз за это время осел и в самом деле придет. Садовник ушел, а хозяин посоветовал мне прилечь, дать отдых уставшему телу.
Скамья, на которой я растянулся, стояла у стены, отделяющей дом нашего гостеприимного хозяина от дома Абуль Макарима-эфенди.
За стеной говорили раздраженно. Я узнал голос своего учителя:
— Да имей же совесть, наконец! Как тебе не стыдно! Из-за тебя ведь и обо мне уже сплетни идут.
Стена задрожала от горестных воплей, и хозяин кинулся к двери:
— Сбегаю разниму их и сейчас же вернусь.
Вопли умолкли, и слабый надтреснутый голос сказал:
— И он еще меня стыдит… А что я буду делать? Это мое ремесло, которому меня учили с детства… Как я его брошу, да и зачем?
И я услышал горькие рыдания.
Наконец все стихло. Меня сморил сон. Мне приснилось, что я блуждаю по каким-то темным закоулкам, откуда не могу выбраться. Каждый раз выхожу на грязный пустырь, окутанный густым туманом. Из тумана раздается непонятный грохот. Я дрожал от страха и очень обрадовался, когда хозяин осторожно разбудил меня. Приоткрыв глаза, я увидел замечательную картину: на полу расстелена циновка, посередине стоит большой деревянный поднос с едой и… Кто это? Я протер глаза, окончательно проснулся и увидел моего старшего брата. Наверное, мать послала его за мной, чтобы я не вздумал вдруг сбежать из дому. Я подсел к циновке и просил хозяина:
— Из-за чего это так спорили в доме Абуль Макарима-эфенди?
— Твой учитель настаивает, чтобы отец его бросил свое ремесло: он же, не к столу будет сказано, могильщик.
Ложка выпала из моих рук. Могильщик! Абуль Макарим-эфенди… Его отец — могильщик! Поистине велик Аллах!
Мне даже есть расхотелось. Я отвернулся от циновки и стал вытирать руки и рот. Хозяин удивленно воскликнул:
— Ты чего это? Ешь еще!
Я сказал, что сыт, поблагодарил его и встал. Мой старший брат подошел ко мне, наклонился и шепнул, что осла нашли — он пасся себе спокойно у старых развалин аль-Укайша неподалеку от нашей деревни…
Пер. Л. Степанова
Голоса Габеров дрожали от печали. Большой Габер, лежавший под саваном, движением ресниц подал им знак садиться. Плача, один из Габеров прошептал:
— О отец наш, дай нам помощи и совета.
Но Большой Габер не промолвил ни слова.
Другой Габер торопливо собрал в одну связку несколько прутьев, дабы напомнить, что в единении сила. Но Большой Габер опять не промолвил ни слова.
Весь род Габеров затянул жалобными голосами песню о визире, родившемся в темнице.
А Большой Габер по-прежнему сосредоточенно молчал.
Кто-то стал декламировать звонким голосом сказание о страдальце, тело которого было покрыто язвами, и о его жене, которая носила его повсюду на плечах, ища ему исцеления.
Но Большой Габер и на этот раз не проронил ни слова.
Глаза Габеров забегали по углам, по потолку и ложу и остановились на лице Большого Габера. Оно излучало сияние.
— О отец наш, дай нам помощи и совета.
Моргнув глазом, Большой Габер явственно прошептал:
— Мой совет вам — обзаведитесь Верблюдом.
