Обычно по весне перебиралась Мартаи в свой домик в Бусарчили. Старалась недели на две опередить пастухов, чтобы побыть наедине с собой. Потом и пастухи, пригоняли пастись стада, и по-летнему оживали горы. А сейчас, не дождавшись весны, пришла Мартаи в Бусарчили. Смела снег с плоской кровли дома, развела огонь в камине, а когда подступило одиночество, вынула из сундука часы на цепочке, ставшие с годами самой верной ее подругой.
С той поры, как колхоз подарил ей и Зитандар часы, Мартаи не расстается с ними. Придет в Бусарчили, заведет их, не переводя стрелок, и, услышав тиканье, добродушно так скажет:
— Ну, начнешь теперь, как старая сплетница, свое «тик-так» твердить. Хоть бы толк в тебе какой был, а то ведь только и делаешь, что попусту языком мелешь…
Не умела Мартаи время по часам определять, и потому ей казалось, что врет беспрестанно ее подруга.
— Мне и то в туманный день утра от вечера не отличить, а ей, пустозвонке, откуда что знать, — презрительно так махала ладонью в сторону часов.
А одного завода часам хватало надолго: они все тикали, все шли, не останавливаясь, отсчитывая какое-то свое, только им ведомое время — бывало, полночь на дворе, а стрелки восемь показывали, бывало, рассветает — они уж за полдень убегали. Случалось, поднимается к ней из ближней деревни дьякова жена — спросить, который час. И дьякова жена, разумеется, не умеет определять время по часам. Ей, правда, ни к чему точное время, однако придет и первым делом осведомится:
— Который час, соседка?
— Семь, — не моргнув ответит Мартаи, и хоть бы раз выдала себя, что плутует.
Потом сядут обе и будут смотреть на часы. Потом дьякова жена скажет:
— Интересно, соседка, в самом ли деле что-нибудь понимает эта твоя болтушка?
— А как же не понимать? Подарок правления, если не ей, кому ж тогда и понимать? Много чего она понимает, много… — Мартаи не станет ругать часы при чужих.
К вечеру дьякова жена уйдет в свою деревню, а здесь останутся двое: Мартаи и часы. Привыкли, сжились друг с другом, не разлучишь. Часы без Мартаи идти не могут, а Мартаи, когда кончается в них завод, чувствует, как невидимая глыба тяжестью ложится ей на душу, как леденеет время в суставах.
В один из вечеров она опять долго не оторвет взгляда от часов, ложась спать, заведет их и по привычке своей махнет на них растопыренной пятерней:
— Ах, чтоб руки-ноги у тебя поотсыхали, шевелиться без меня не хочешь.
Медленно подернутся пеплом обуглившиеся поленья в камине.
Мгла воцарится в комнате.
И только дыхание женщины да тиканье часов будут свидетельствовать о жизни в ночи.
Потом дыхание прервется.
Часам надолго хватает одного завода.
Потом из нижней деревни сюда поднимутся близкие.
Часы, если даже они остановились, могут начать ходить снова.
Испуганный, открыл глаза Джгунаи — сны замучили человека.
Сел в смятении на постель, ночные видения все не покидали его. Потом встал, сунул босые ноги в сапоги с присохшей грязью и пошел проулком к дому Бери.
Солнце уже заметно оторвалось от восточной окраины небосвода.
Соседские женщины, собравшиеся у дома Бери, о чем-то перешептывались. С ними сидела и жена Бери. Подперев ладонью подбородок, она то и дело поглядывала на окна дома и тяжко вздыхала.
Тишину утра нарушала ворона на заборе.
Не к добру раскаркалась птица.
— Да чтоб околеть тебе с твоим «кар»! — махнув в сторону вороны в знак проклятья, в сердцах восклицала то одна, то другая из женщин.
Джгунаи выдернул колышек из плетня и швырнул в ворону. Та взлетела и переместилась на край плоской кровли дома. Джгунаи крадучись пошел вдоль стены и запустил в каркающую птицу увесистым камнем. Та снова поднялась, но улетать далеко не стала. Джгунаи плюнул на ворону и подошел к женщинам.
— Ну как он? — спросил у жены Бери.
— Ночью снова сердце прихватило.
— Укол сделали?
— Не дается.
— А она усохла немного?
— Усыхает, но толку от этого… Сам же не дает ей усохнуть, переживает. Должно быть, заодно с ней и кончится. Недаром сердце у него разболелось!
— Врач приходила?
— С утра здесь.
— И что она?..
— Уговаривает его поделать уколы, тот ни в какую не хочет. Вот и сказала, что без уколов не усохнет.
— Что еще прописала?
— Пока ничего, там она, разговаривает с ним, — кивнула жена Бери в сторону дома.
Джгунаи пошел в дом.
Сидит Бери, свесив ноги с кровати. С правой стороны рубашка у него обрезана по плечу и оттуда высовывается хвойная макушка деревца. Окучив голые ноги землей, Бери поливает их водой.
— Не делай этого, Бери, простынешь, не губи себя, — просит его маленькая полная шестидесятилетняя женщина-врач — ангел-хранитель всех гудамакарцев.
— Что ты, слушай, надумал ноги в землю зарывать? С твоим-то сердцем!
— Сердце мое подождет, а ей в самый раз, — сказал Бери, скосив взгляд к плечу с растущей на нем елью.
— Как тут, слушай, не понимать, что, если ты погибнешь, само собой и ель твоя высохнет. Поделай уколы, не упрямься.
— От уколов она скорее высохнет, смотри, как хвоя у нее увяла.
Бери еще раз полил землю у своих ног.
В комнату вошел незнакомец и поздоровался.
