Он нерешительно огляделся.
— Ну как ты?
— Очень устала.
— Заметно.
— У тебя тоже не слишком бодрый вид.
— Ты не то собиралась сказать.
Он устроился в другом конце комнаты, на каменной приступке балконной двери. Лицо его оказалось против света, сочившегося сквозь щели в жалюзи.
— А что?
— Ты хотела сказать совсем другое.
— Нет, я не думаю…
— Ты такая бледная.
— Это все сирокко. Сейчас бы на море…
— Ты не высыпаешься. Так что ты собиралась мне сказать?
— Откуда ты знаешь, что я не высыпаюсь?
— Я же сказал: это заметно.
— А ты зачем, собственно, пришел?
— Мне нужны кое-какие книги.
— Что же, ищи. Я пойду оденусь, а потом сварю тебе кофе.
Я вышла из комнаты и попыталась собраться с мыслями.
Прежде всего составила список, взяв из телефонного справочника адреса Массимо Пасты, Боны Каллигари и Антонио Купантони. Потом быстро причесалась, не высушив волосы, побрызгалась дезодорантом; вот, пришло мне в голову, дублирую свои подмышки, улучшаю оригинал! Я вернулась в комнату и вычеркнула Купантони: тот, кто уверен, что улучшает оригинал, не станет тратить время на подобные игры.
Что касается слежки за передвижениями моих компаньонов, то я отодвинула эту задачу на второй план. До начала дубляжа (он был назначен на два) оставалось всего несколько часов. Я надела самое легкое платье из тех, что смогла отыскать, свободное и с карманами. Теперь сумка: сигареты, зажигалка, чистый платок, духи, расческа, зажим для бумаг, ключи, кошелек, ручка, еженедельник. Текст! Готова, сказала я себе.
Андреа стоял посередине гостиной с отобранными книгами в руках.
— Ты не возражаешь? Они мне понадобятся.
— Конечно, нет. Ведь они твои.
— Не знаю. В любом случае я тебе их верну.
— Не бери в голову. Их тут столько по дому разбросано. Если хочешь, то как-нибудь, без спешки… Пойдем на кухню.
Из окна кухни был виден двор, где росли два банана и высокие мушмулы, усыпанные черными плодами. Я отодвинула ногой в угол осколки стакана, решив, что вечером уберу.
Сидя за столом, Андреа молча наблюдал, как я варю кофе. Я нарезала черствый хлеб, достала масло, мед, фрукты, две тарелки и две чашки.
— Молока, естественно, нет?
— Хочешь хлеба с маслом?
— Бог с тобой! Масло в такую жару! — Он помешивал кофе и ждал, когда он слегка остынет. — То лето, что мы провели на Сицилии, тоже было страсть какое жаркое. Номер мы снимали в Палермо в центре — помнишь? Адское пекло, а ты преспокойно сидела у открытого окна, тебе плевать было на духоту, на шум, на окружающий мир, уминала за двоих завтрак, причем масло поглощала килограммами.
— А ты пил кофе и смотрел на меня, лежа на кровати. Кто знает, о чем ты тогда думал?
— Сколько дашь за мои тогдашние мысли?
Он произнес это с улыбкой, и у него над губой образовалась складка, как будто кто-то пририсовал ему усы. Я проглотила ломоть хлеба, фрукты, кофе, стакан воды. Посмотрела на Андреа. Книги, которые он притащил за собой на кухню, нетронутый кофе, его молчание и устремленный на меня взгляд вынудили меня заторопиться. Я поднялась, но он не сдвинулся с места. Я взяла сигарету.
— Привет от Федерико, — сказала я.
Андреа тоже встал.
— Ты с ним виделась?
— Мы проговорили ночь.
— Проговорили!
— Впрочем, о себе он почти не говорил. Ты бы позвонил ему.
— Много куришь?
— Нормально.
— Тебе вредно для голоса.
— Даже хорошо, что он будет немного хриплый.
— Если ты хочешь вернуться на сцену, то должна думать о своих легких.
— Кто тебе сказал, что я этого хочу?
— Твоя мать.
— Ты с ней виделся?
— Да. Но мы и с тобой, помнится, говорили на эту тему. Ты зря расходуешь силы, никто не видит, какая ты красивая, особенно вот так, без макияжа…
— Брось, никогда я не была красивой.
— Ладно, не буду спорить. Но вот талантливая — это уж точно, ты была просто замечательной актрисой.
Была да сплыла! Я не ответила.
Прежде, чем уйти, я проверила автоответчик: на пленке еще оставалось много места.
Мы спускались по лестнице молча, каждый из нас уже погрузился в свои мысли; он шел впереди, с книгами, слегка ссутулившись, какой-то деревянной, неритмичной походкой.
Наконец-то небо перестало напоминать шкалу серых тонов на экране старого телевизора и покрылось великолепными облаками, такими низкими, что они буквально опускались на реку и прямо на глазах становились все более мрачными. Они предвещали то, чего все так ждали, но и эти посулы уже давно воспринимались как весьма впечатляющее надувательство.
Было почти десять; через четыре часа начинается дубляж.
Я несколько раз нарушила правила, пробираясь сквозь плотный поток машин, а моя головная боль — сколько уж времени я не сплю? — не только не собиралась утихать, а, наоборот, усилилась за тот короткий промежуток времени, пока я пересекала Тибр и добиралась до Авентина, где находился — нет, уместней сказать «располагался» — дом Боны Каллигари.
