Современный нигилизм. Хроника полностью

Но, как это часто бывает в случае принудительного разделения, каждая из сторон несет в себе след былых взаимоотношений. И если правда, что для обретения истинной сути знание нуждается в аффективной открытости бытию, то привязанности необходимо познавательное открытие реальности: это именно то, что может заставить любовь вибрировать всеми струнами. Влечение, которое движет нами, превращается в тепло на коже или во чреве (согласно библейскому выражению философа Марии Самбрано), в высший смысл реальности. Чувство прожитое, выстраданное, исполненное любви и упущенное – это чувство по-настоящему понятое. То чувство, которое можно разгадать именно потому, что с его помощью индивидуальное ощущение захватывает всю вселенную.

Писатель Дэвид Фостер Уоллес ощущал это настолько остро, что многие видели в его произведениях болезненное и ироничное свидетельство невозможности – окончательно осознать свою самость. Его творчество – одно из самых ярких свидетельств, что без этого невозможно жить и что жизнь на самом деле – это та самая возможность, чье значение превосходит само себя.

В одной из своих самых известных напутственных речей «Это вода», произнесенной в 2005 году на выпускной церемонии в Кеньон-колледже, штат Огайо, Уоллес говорит именно об этой возможности и приводит запоминающийся пример: человек приходит домой уставший после напряженной работы, но вспоминает, что холодильник абсолютно пуст, поэтому придется отправиться за покупками в хаотичный ад супермаркета. Там он сталкивается с другими людьми, у которых такая же невыносимая «судьба»: стресс из-за вечных пробок на дороге, суматохи, оглушительной музыки и бесконечных очередей у пары открытых касс.

В этой ситуации, как и в любой другой, мы можем сознательно или бессознательно выбирать лишь где и как стоять, куда и как смотреть. Но главное, что мы можем выбирать, где стоять, и можем решить, смотреть или нет. И от этого решения зависит все остальное. Например, «если я не сделаю сознательный выбор, как думать и на чем сосредоточить свое внимание, я буду злиться и расстраиваться всякий раз, когда придется идти за покупками».

Обычно у нас нет возможности выбирать, как относиться к реальности, потому что мышление запускается настолько предсказуемо и стремительно – Уоллес называет это «настройками по умолчанию», – что мы не замечаем окружающего, того, что с нами происходит. Ясно одно: другие посетители супермаркета хотят вывести меня из равновесия. И это мне кажется «глубоко несправедливым». Только гляньте: «Большинство из них отвратительно, <…> они глупы и безжизненны, как нечеловечески выглядит это стадо у кассы <…> все время громко разговаривающее по мобильному в очереди». Или, если спроецировать происходящее на весь социум, со «всеми этими огромными дурацкими, перекрывающими полосу внедорожниками, „хаммерами“ и пикапами», я могу только думать, что «наши внуки будут презирать нас за то, что мы безоглядно использовали все топливо и безвозвратно загубили климат, как мы все испорчены, глупы и эгоистичны, как отвратительно современное общество потребления и другие подобные темы».

Автор называет эту ситуацию абсолютной анонимной нормальности беспощадным зеркалом антропоцентризма и крайнего эгоцентризма, то есть «автоматического, неосознанного помещения себя в центр мира и понимания своих непосредственных ощущений и потребностей как приоритетных».

Но при всем этом у нас всегда есть возможность – а значит, и свобода – посмотреть на мир с другой точки, осознать его по-новому, открывшись эмоциям: то есть признать, что в мире есть нечто, достойное любви, и что существует смысл, который не вписывается в рамки автоматических схем мышления.

Поэтому можно «попытаться принять во внимание, что все остальные люди в очереди в кассу так же устали и раздражены, как и я сам, а некоторые из них живут куда более напряженной, утомительной и тягостной жизнью, чем я».