Современный самозванец [= Самозванец] полностью

– Жених ее.

– Хорошего гуся подстрелила… Острожника, – презрительно заметил Корнилий Потапович.

– Ведь не все виновные в тюрьму попадают…

– Толкуй там…

– Верно, чай, знаете поговорку: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся».

– Кто же он?

– Ваш бывший кассир, Сиротинин.

Корнилий Потапович вытаращил глаза, растопырил руки и так и остался у своего стола, вопросительно глядя на графа Сигизмунда Владиславовича.

– Сиротинин? – после довольно продолжительной паузы спросил старик Алфимов.

– Да, Сиротинин…

– К чему же вы, ваше сиятельство, прибавили, что в тюрьме сидят и невинные люди… Это вы, значит, о Сиротинине?..

– Может быть, и о нем…

Корнилий Потапович побледнел.

– Так не шутят…

– Я и не шучу… Но дайте мне слово, что все, что скажу вам, останется между нами.

– Извольте, даю.

– Я буду говорить с вами, как друг…

– Я вас давно считаю сам своим другом…

– И надеюсь, эта дружба не без доказательств. История с Ольгой Ивановной поставила меня во внутреннюю борьбу между моим другом графом Петром и вами, и вы знаете, что я в этом деле на вашей стороне…

– Знаю, знаю, – смутился старик, – и я не буду неблагодарен.

– Не об этом речь… Теперь эта история всплыла снова… Графиня, ваша дочь, откуда-то узнала, что проделал ее муж с ее подругой, семейное счастье графа разрушено… Я мог одним моим словом восстановить его и…

Граф Сигизмунд Владиславович остановился.

– И вы?.. – с дрожью в голосе спросил Корнилий Потапович.

– И я не сказал этого слова…

– Благодарю вас… – облегченно вздохнул старик Алфимов.

– В настоящее время я попал опять в тяжелую борьбу с самим собою… Я друг вашего сына, и вместе с тем, ваш друг…

– Моего сына?.. – вопросительно повторил Корнилий Потапович.

– Дружба к нему обязывает меня молчать, дружба к вам обязывает меня говорить… Я снова доказываю вам искренность моей дружбы и… скажу… Но я не желаю, чтобы ваш сын считал меня предателем, потому-то я и требую сохранения полной тайны…

– Да, поверьте мне, что я в этом случае буду могилой…

– Верю…

– Он грустен и ходит, как приговоренный к смерти. Причиной этого не одна несчастная любовь. В наше время от этого не вешают долго носа.

– Какая же причина?

– Он за последнее время, несмотря на мои советы, ведет большую игру, проигрывает по несколько тысяч за вечер; одна особа тут, кроме того, стоит ему дорого… У него много долгов, за которые он платит страшные проценты… У него есть свое состояние, но если так пойдет дело, то я боюсь и за ваше.

– Что вы хотите сказать?..

– Ревизия кассы показала вам сорок тысяч недочета, – продолжал граф Стоцкий, не обратив внимания на вопрос Корнилия Потаповича.

– Так вы думаете?.. – вскочил старик, задыхаясь, но снова сел.

– Я ничего не думаю, я только напоминаю вам факты… Теперь он заведует кассой один?

– Один… – упавшим голосом сказал старик.

– Так вот, если вы теперь неожиданно ревизуете кассу, то снова откроется недочет и еще более значительный…

– Что вы говорите!.. Значит Сиротинин – жених Дубянской – страдает невинно… Боже великий!..

– Проверьте кассу – более ничего я не могу вам сказать… Но главное, что это умрет между нами… Помните, вы дали слово.

– О, конечно, конечно… Но Боже великий! Это возмездие…

Граф Сигизмунд Владиславович простился с Корнилием Потаповичем и вышел.

До выхода из конторы он зашел к Ивану Корнильевичу.

– Что отец? – спросил тот. – Ты был у него?

– Он что-то очень мрачен…

– С чего бы это? Утром он был в духе.

– Уж не знаю… Будешь сегодня у Гемпеля?

– Не знаю.

– Прощай… Сегодня будет интересная и большая игра.

– Мне за последнее время чертовски не везет.

– У вас с шурином одна напасть… Очень вас любят бабы…

– Только не меня…

– Рассказывай… Так приезжай.

– Хорошо, приеду…

Граф Стоцкий вышел, сел в экипаж и велел ехать кучеру к Кюба.

«Ну, заварил кашу… Авось буду устами Савина мед пить».

Корнилий Потапович Алфимов сидел между тем в своем кабинете, облокотившись обеими руками на стол и опустив на них голову.

Он думал тяжелую думу.

Перед ним проносилось его далекое темное прошлое.

Созерцая эти картины, он иногда вдруг вздрагивал всем телом, как бы от физической боли.

– Дубянская… Дубянская… – повторял он. – Несомненно, она их дочь. Елизавета Петровна… Да, его звали Петром.

Он вспомнил своего барина Анатолия Викторовича Алфимовского и его красавицу-дочь Татьяну Анатольевну.

Вспомнил Алфимов, как вместе с этим барином, ровесником ему по летам, неутешным вдовцом после молодой жены, он вырастил эту дочь, боготворимую отцом.

Он, будучи крепостным, вырос с барином вместе, был товарищем его игр и скорее другом, нежели слугою.

Припомнилось ему, как расцветала и расцвела Татьяна Анатольевна и вдруг исчезла из родительского дома, захватив из шифоньерки отца сто пятнадцать тысяч.

Отец, ослепленный любовью к дочери, не замечал домашнего романа с приходящим учителем Петром Сергеевичем Дубянским, окончившийся бегством влюбленной парочки, но зоркий Корнилий, тогда еще не Потапович, следил за влюбленными.