Современный самозванец [= Самозванец] полностью

– Вам, вероятно, это уже сообщили слуги, – ответила она с презрительной холодностью.

– Да, графиня, но непреоборимое желание увидеть вас одну и сказать вам все то, что я перечувствовал с тех пор, как увидел вас впервые, придало мне смелость явиться сюда. Вы несчастны, графиня, – продолжал он, садясь возле нее и как бы не замечая, что она смотрит на него строго и вопросительно. – Вы не любите вашего мужа и ломаете себя, чтобы казаться любящей женой.

– Милостивый государь, какое право вы имеете говорить мне все это?

– Право глубокого и искреннего чувства.

– Вы – друг моего мужа.

– Ваш муж не достоин вас.

– Чего же вы, наконец, хотите?.. – воскликнула она, гневно вставая с кресла.

– Ваш муж сегодня вечером приглашен к князю Инкову, там будет большая игра… Позвольте мне явиться сюда, – начал он, тоже вставая с кресла.

– Презренный, низкий человек, – смерила его с головы до ног пылающим взглядом оскорбленной женщины графиня. – Я сегодня же все расскажу моему мужу…

– Если вам угодно… Только посмотрим, кому из нас он больше поверит… Кроме того, графиня, предупреждаю вас, будет время – и оно уже недалеко – что я потребую от вас того, о чем прошу сегодня, как милости. Ваш муж проиграл все свое состояние… Ваше богатство и даже богатство вашего отца не покроют его долгов…

– Здравствуй, Сигизмунд… – раздался сзади него голос вошедшего графа Вельского.

– Здравствуй! – ничуть не смущаясь, сказал граф Стоцкий, в то время как графиня быстро вышла из гостиной. – Что ты сегодня такой сияющий?

– Еще бы… Чуть не первый раз в жизни выиграл…

– Да что ты… Днем?

– На бирже, друг, на бирже… Десять тысяч рублей… Сегодня они мне пригодятся у Инкова.

– Господи, как я рад!.. – казалось, с неподдельною искренностью воскликнул Сигизмунд Владиславович, с чувством пожимая руку графа Петра Васильевича.

– О, Сигизмунд, друг, как ты, стоит миллионы!

– Надеюсь, что ты имел случай убедиться в моей преданности. А впрочем, клевета может разъединить даже таких друзей… – меланхолически добавил он.

– Клевета. Да кто же станет клеветать мне на тебя?..

– Мало ли кто… Например, я знаю, что жена твоя ненавидит меня… Я все боюсь, что именно она внушит тебе недоверие ко мне. Женщины гораздо умнее и сильнее нас нравственно. Она и сегодня так оскорбила меня своим приемом, что я решил не бывать у тебя в доме.

– Полно, Сигизмунд, у женщин всегда есть свои неискоренямые предубеждения. Жена считает тебя моим соблазнителем… Но не лишаться же мне ради этого твоей дружбы.

– Я всегда останусь твоим другом. Но эти постоянные наущения против меня…

– Ну, этому никогда не бывать, что бы она ни выдумывала, – проговорил граф Вельский.

– Благодарю, благодарю тебя, мой друг! – с чувством пожал Сигизмунд Владиславович руку графа Петра Васильевича, – А теперь скажу, зачем я к тебе приехал… Я тоже собираюсь к князю Инкову, вчера получил приглашение и, знаешь, быть между этими людьми и…

– Не иметь денег? Тебе нужно?..

– Да, хоть несколько сотен рублей.

– И отлично, бери половину того, что у меня есть. Станем играть пополам – и выигрыш, и проигрыш общие.

– Отлично… По рукам… Славный ты товарищ.

– Пойдем в кабинет…

Оба друга вышли из гостиной.

Графиня между тем отправилась из гостиной к себе в будуар, где и сидела в немом отчаянии.

«Боже, Боже, – думала она, – чего только не насмотрелась и не наслушалась я за короткое время моего замужества! Мне никогда не думалось, что на свете может быть что-нибудь подобное!.. Но лишь бы мне удалось спасти его!»

Дверь будуара беззвучно отворилась, и горничная доложила, что приехала Ольга Ивановна Хлебникова.

Подруга графини вскоре после проведенного вечера у полковницы Усовой уехала в Отрадное к своим родителям, и несмотря на просьбы Надежды Корнильевны, не была отпущена ими на ее свадьбу.

Иван Александрович сам написал Алфимовым почтительное письмо, в котором уведомлял, что его дочь нездорова и не может пуститься в дорогу.

Будущая графиня была неутешна и каждый день писала письма своей подруге, в которых просила, как только она поправится, приехать погостить к ней, так как она положительно умирает от тоски по ней.

Хлебниковы, видя такую настойчивость, и думая, что с женитьбою молодого графа опасность для Оли миновала, и кроме того, получив сведения, что молодая графиня ведет затворницкую жизнь, решились наконец отправить дочь в Петербург.

– Оля, милая Оля! – бросилась графиня навстречу почтительно остановившейся у двери молодой девушки. – Да что с тобой, разве я все не та же, как и была в Москве и в нашем Дорогом Отрадном?

– Я глубоко тронута, графиня, что вы еще не забыли…

– Что за «вы»? Для тебя я та же Надя…

– Я думаю, что ты очень счастлива, Надя… – после некоторой паузы сказала Хлебникова, садясь по приглашению графини с ней рядом на маленький диванчик. – Я ведь знала, что раньше ты не хотела выходить за него, но теперь, когда ты его узнала ближе – ты, конечно, его любишь…

– Нет, Оля! Я многое знала и предчувствовала моим сердцем, но действительность оказалась хуже предчувствий.

– Значит, ты его не любишь?

– Тебе я могу сказать правду – нет…