Из-за высокого крашеного забора доносились веселые голоса, смех, потом кто-то запел песню, ее подхватили, и прохожие на улице, улыбаясь, смотрели в сторону забора:
— Молодежь работает. Воскресник.
Там разбирали развалины дома, одну из последних руин, оставшихся в городе. Каждые полчаса машина, доверху груженная битым кирпичом, изуродованными взрывом трубами, проржавевшими и погнутыми остовами кроватей, выезжала из ворот в заборе. Звенели ломы и кирки, разрушая остатки стены нижнего этажа, и чем меньше оставалось битого кирпича, кусков известки, тем веселее становились голоса и бодрее песня.
На месте руин предполагалось построить заводский стадион, и молодежь завода «Электрик» уже предвкушала жаркие схватки с футболистами соседнего «Молотовца» или с легкоатлетами «Трудовых резервов» — на своем поле! Парни ожесточенно долбили, отваливая в сторону большие куски стены, а девушки таскали их на носилках к машинам.
— Что я, белоручка какая-нибудь! — расшумелась вдруг одна из них. — Петька две нормы еле-еле дает на производстве, а я — три с половиной, так что я, хуже его, что ли, чтобы кирпич таскать?
Валя взяла лом и встала рядом с парнями. За ней потянулись и другие девушки.
— Ой, — сказала Валя, — Екатерина Павловна, а вы-то зачем…
Екатерина Павловна, а попросту Катя Воронова, инженер с «Электрика», в широченных брюках, — надо полагать, отцовских, — тоже долбила киркой зубчатую стенку. Из-под кирки взметывалось при каждом ударе легкое оранжевое облачко кирпичной пыли. Катя рукой расшатала глыбу слипшихся кирпичей, разогнулась и стерла со лба пот. В это-то время крикнули неподалеку: «Манерка!».
Катя обернулась. Разгребая обломки, двое парней тащили оттуда погнутый, пробитый во многих местах солдатский котелок.
— Екатерина Павловна, я… боюсь, — проговорила Валя и выронила лом.
— Чего ты боишься? — Катя смотрела на девушку, не понимая. Та стояла, приложив ладони к побелевшим щекам, и у нее кривились губы. — Ну, что с тобой?
— А если… не манерка…
Катя догадалась.
— Не бойся, — ответила она. — Людей здесь не было. Их выселили, когда немцы подошли к заводу. Я работала тогда на заводе, знаю: здесь был КП. Может, случайно только… Да и то вряд ли.
Она подняла кирку и начала отваливать кирпичи. Острый клюв кирки легко раскалывал их. Валя, немного успокоившись, тоже принялась долбить слежавшиеся обломки, как вдруг снова отскочила и, споткнувшись, села боком на выступ стены, глядя расширенными от страха глазами на что-то вроде ремешка, выбившегося из-под развалин. Кате стало не по себе. Она нагнулась. Это был, действительно, ремешок — серый, почти истлевший. Концом кирки Катя потянула его, и он лопнул. Тогда Катя начала разгребать осыпь, и Валя, так и застывшая на месте, услышала спокойное:
— Полевая сумка.
Валя осторожно приподнялась, взглянула и попыталась улыбнуться; улыбка вышла кривой и робкой, — девушка всё еще боялась.
— У Вороновой тоже трофей, ребята! — крикнул кто-то, и работавшие разогнулись. Катя тем временем осторожно раскрыла сумку — из нее пахнуло сыростью и плесенью.
Уже человек десять с любопытством столпились вокруг:
— Листки какие-то… Да ты осторожней… Может, тебе помочь?..
Из сумки высыпались плотно слежавшиеся, желтые, ломкие листки бумаги. Катя успела подхватить их. И вот уже не десять, а сорок или пятьдесят человек собрались вокруг; задние лезли повыше, опираясь на плечи передних, и кричали:
— Да разверни же, покажи!
Первая бумажка оказалась конвертом. Невозможно было прочесть на нем ни адреса, ни фамилии адресата. Конверт хрустнул и развалился в Катиных руках, когда она попыталась было его раскрыть. Тогда она осторожно положила обрывки между двух кирпичей и начала разворачивать другие листки, очевидно вырванные из блокнота.
Сверху первого листка, блеклыми буквами, смазанными, словно человек, писавший эти строки, провел по невысохшим чернилам пальцем, было написано:
«Рассказ старшины Николая Сергеевича Лаврова о переходе…» — дальше несколько строчек обрывалось, их смыла вода, только сиреневые подтеки виднелись на бумаге.
— Екатерина Павловна, что с вами? — растерянно крикнула одна из девушек.
Теперь уже Катя сидела на груде кирпича, дрожащей рукой проводя по лбу и щеке. Между тонких бровей появилась складка; казалось, Катя вспоминает что-то, но никак не может вспомнить.
— А? — словно очнувшись, она обвела столпившихся каким-то чужим и далеким взглядом. — Нет… Я так…
Она встала и сложила листки. Никто не видел, что написано там, ниже, где вода не смыла строчек, — это видела только одна Катя. Она осторожно положила листки в карман лыжной куртки и протянула вперед руку.
— Пропустите метя… — голос у нее срывался, она сказала это почти шёпотом. Парни посторонились. Низко нагнув голову, она прошла по развалинам, спрыгнула с гранитного цоколя и вышла за ворота.
