Еще раз о первой любви…
Когда мой младший братик "настучал" на меня маме, рассказав ей, что видел меня в обнимку с Аней Гуревич, мама отреагировала в своем неповторимом стиле:
- Из объятий этих парикмахеров можно вырваться или без волос, или без головы!
Слушать маму, ее почти всегда правду, запеченную в таком остром, кусачем тесте, что оценить это можно только сейчас, много лет спустя, было очень смешно - и обидно тоже!
- Этой девочке только пятнадцать, и через два года, если ты не будешь ежедневно подымать свою двухпудовую гирю сто раз, она один раз тебя задавит грудью… Правда, Павлик Морозов?! - это уже брату - за донос.
А о парикмахере что говорить: раввин был в местечке один, и не все могли быть дочерями раввина, но вслух такое сказать я, конечно, не посмел - я не был безрассудно глуп и помнил, сколько раз папа был в туше даже без борьбы…
Запомнился случай: под очередной всплеск настроения мама напомнила папе, что он не из "графьёв", и «если бы не эта бандитская революция, он бы никогда и во сне не видел ее, раввинскую дочь, своей женой». И это-то при четырех детишках, обожающих папу и готовых защитить его! Но папа гениально защитился сам: «Спасибо революции, любимая, и за тебя, и за детей!».
- Кто еще тут подслушивает мамины глупости?! Марш на улицу, предатели - дождь кончился, - завершила все умница-мама.
- Ты не права, Рахиль, Аня - очень красивая, скромная и хорошая
девочка, а высокая грудь еще никого не портила, тебе это знать лучше других!
- Будешь в парикмахерской, извинись за меня, - поставила победную точку мама.
...Для первой любви трогательно чистая тургеневская барышня Аня подходила идеально и внешне и внутренне, но мамин "рентген" в упор не видел все правильное и вторгался не только в исследуемый объект, а просвечивал все вокруг, и находил в том числе, что «брадобреи сплошь сплетники и лгуны, и о какой чистоте может идти речь в соседстве с этим?!»
Но справедливости ради было и другое: когда мама прослышала, что в серебряном медальоне Аня носит мои стихи - признание, она все-таки буркнула: "Очень мило".
Было у мамы и "секретное оружие": мама еще ни разу не обмолвилась, что Аня чуть ли не на два года старше меня. И не расчехлила оружие... не потому, конечно, что не хватило воинского пыла, и даже не потому, что и наш папа тоже на три года моложе мамы: она, скорее, не хотела преждевременно открыть свою радость предстоящего расставанья с Аней, которая «вскоре уедет учиться, и где-то там найдет своего суженого цирюльника Фигаро»…
И для меня возраст был тоже "больной" вопрос, который имел одно решение, один ответ: мне надо непременно "перепрыгнуть" через 9-ый класс, догнать Аню. И я успешно совершил его в это лето – ко всеобщему удовольствию всех и не восторженной гордости мамы: мама прекрасно понимала мотивы "прыжка"...
Но у меня был еще один
И мой подвиг был, хотя и с ворчаньем, оценен: мы могли уже с непременным Надсоном гулять с Аней в обнимку (за талию!) в изумительной березовой аллее вдоль Буга, и восхищенно грезить, и очарованно молчать о том, что воспроизвести нельзя никому из-за... отсутствия "состава содержания".
Зато там периодически мелькало лицо моего фискала-братика, которого я перестал наказывать за это после Аниного, со смехом: «Пускай облизывается...» Но я бы очень не хотел узнать, что мама ему это разрешает.
На фронте моего "романа" наступило долгожданное затишье – перемирие, особенно после того, как всем стало заметным мое возросшее рвение к учебе, чтению, спорту и даже стихоплетству. Полагаю и сейчас, что любовь созидательна в любом возрасте, хотя предвижу серьезные возражения с… примерами!
Мне же хотелось, любя, быть выше, начитанней, значительней и для Ани, и для соперников, в которых тоже не было недостатка, и в этом мне всегда помогали любимые Гумилев, Надсон, Пушкин, Блок, а энциклопедическая "Мужчина и Женщина" убедительно рассказала мне, как устроены Адам и Ева, и Аня тоже, и окончательно развеяла миф о "почтальоне-аисте" и о зачатии в поцелуе...
Я ежедневно писал Ане что-то страдальческое "под Надсона" в "дупло Дубровского"- старый нежилой скворечник под окном, который она исправно проверяла и восторженно читала утонувшие там послания, но письменными ответами меня не удосуживала, и я неправильно, как выяснилось впоследствии, это трактовал…
Но в нашей любовной идиллии обнаружилась неожиданная трещина: Аня объявила, что уезжает на учебу в Одессу в техникум «Мер и весов», о котором я слышать не слыхивал, но там преподавал ее дядя... И хотя наши «Ч. П.» (час поцелуев с 10-ти до11-ти) продолжались, время нашего расставанья неумолимо приближалось...
