Полная женщина в белом фартуке смотрит на него исподлобья хмурыми, раздражёнными глазами. Только бы она сейчас не спрашивала про аренду, думает он, только бы не спрашивала про аренду… Женщина молча достаёт с полочки белый конверт. Его лаза горят. Он принимает конверт из покрытых мукою рук и бегом забирается по лестнице на верхний этаж, в свою комнату. Открывает дверь, а там… Бумаги, бумаги, бумаги… Всё помещение засыпано белыми бумагами и чертежами. Некоторые из них прибиты к стенам. Другие разбросаны по полу или, ещё не дорисованные, лежат на столе, рядом с пером и почти пустой баночкой чернил.
С высокого потолка на длинных нитях свисают макеты: на первый взгляд они кажутся скелетами птиц, но стоит только присмотреться, и становиться очевидно, что всё это — макеты. Дюжины самых разнообразных миниатюрных крылатых машин висят посреди комнаты. Примерно минуту он смотрит на них заворожёнными глазами. Затем приходит в себя, присаживается, открывает дрожащими руками конверт и читает.
С каждым новым словом его лицо стремительно бледнеет:
Пальцы Эриксона уже начинали сминать письмо, когда в последний момент он себя удержал, разгладил бумагу и бросил в кучу, лежавшую в углу его комнаты. Ему страшно хотелось смять и выбросить эту отписку, и в то же время следовало экономить бумагу.
Впрочем, думал учёный, уныло разглядывая стопку конвертов: стоит ли оно того? Стоит ли хранить у себя все эти отказы? Стоит ли вообще и дальше пытаться?
Тридцать полисов… Он обращался в тридцать разных полисов, и везде получил отказ, причём каждый раз с одной и той же формулировкой: не соответствует концепции! Только один раз сама Оракул приписала в своём ответе: слишком рано.
Рано! Но почему? Люди уже научились бороздить моря, так неужели им было слишком рано устремиться в небесную высь?..
Видимо, да — грустно повесив голову и развалившись на стуле подумал Эриксон. Видимо, действительно слишком рано… Оракулы пристально следили за внедрением новых идей и инноваций. Те изобретения, которые они не даровали человечеству или некому конкретному полису сами, обязательно подвергались рецензированию. Если они не могли его пройти, их откладывали в долгий ящик.
Эриксон, на свою беду, был изобретателем. Дни напролёт, с тех самых пор, как он закончил университет, мужчина рисовал чертежи и строил модели. Он жил на те немногие крохи, которые остались ему от родителей, но даже и эти средства уже почти иссякли.
Мужчина приподнял матрас и с грустью посмотрел на тощий мешочек. Спустя столько лет в нём остались только медные монеты и горстка серебряных. Этого едва ли хватало, чтобы оплачивать месячное проживание. Всё больше времени Эриксону приходилось отводить на работу, и всё меньше он мог уделять его своему проекту, своей мечте…
Да и есть ли в ней теперь смысл, подумал учёный, меланхолично касаясь подвешенной к потолку модельки летающего судна. С раннего своего детства он мечтал воспарить в небеса… Но без денег, и, что самое главное, без разрешения сделать это было невозможно. Так зачем же пытаться? Его взгляд медленно обратился на голубое небо за окном. Широкое и прекрасное… Он смотрел на него заворожёнными глазами, вызывая в памяти те давние времена, когда, будучи ещё ребёнком, бегал по зелёному лугу и пускал воздушных змеев. Все они казались ему слишком мелкими. Слишком хрупкими. Он мечтал сделать такого змея, который доберётся до самых облаков… Потом мечта его преобразилась, и он захотел уже сам воспарить в небесную высь.
Постепенно, взгляд Эриксона оторвался от небосвода. Его рука потянулась к нагрудному карману и ничего не нащупала. Горькая улыбка изогнула тогда губы учёного. Вот уже пару месяцев как он продал свои механические часы, чтобы купить материалы для работы.
