Создатель звезд полностью

«Парень сказал, что хочет заставить нас осознать, что мы находимся перед лицом чего-то, недоступного нашему пониманию, – продолжил Нортон. – Сказал, что покажет нам кое-что, чтобы помочь запомнить обещание и сдержать его. Его голос стал очень странным, низким, тихим и музыкальным. Он протянул одну худую руку к своду и сказал: «Эта плита весит, наверное, тонн пятьдесят. А над ней только гроза. Отсюда видно, какой снаружи дождь», – и он указал другой рукой на выход из пещеры. Потом добавил с холодной надменностью: «Ну и что? Давайте посмотрим на звезды». И боже мой… Вы, конечно, не поверите, но мальчик поднял этот треклятый камень кончиками пальцев, так, будто это была дверь подвала. Внутрь ворвался ужасный вихрь воды и ветра и тут же пропал. Поднимая камень все выше, он поднялся на ноги. У нас над головами было ясное звездное небо, без единого облака! Дым от костра поднимался вверх неровной колонной и рассеивался высоко над нами, заслоняя темным пятном несколько звезд. Мальчишка толкнул камень так, чтобы он стал вертикально, и выпрямился, придерживая его одной рукой, а другую уперев в бедро. «Вот так!» В свете звезд и отблесках костра я видел его обращенное вверх лицо. Просветлевшее, живое, умиротворенное. Я бы даже сказал, преображенное.

Он стоял так, наверное, полминуты, в полной тишине. Потом оглянулся на нас, улыбнулся и сказал: «Не забудьте. Мы вместе смотрели на звезды». Потом аккуратно опустил камень на место и продолжил: «Думаю, вам пора идти. Я покажу вам спуск с утеса. Ночью он может быть опасен». И так как мы были совершенно парализованы от потрясения и не сделали ни единого движения, он мягко и ободряюще рассмеялся и сказал то, что я до сих пор не могу выбросить из головы (не знаю насчет Макуиста). Он сказал: «Это чудо было детской забавой. Но ведь я и есть ребенок. И пока дух в агонии пытается перерасти свое ребячество, он может утешать себя, время от времени возвращаясь к детским играм и понимая их простоту». Мы выползли из пещеры наружу, под дождь».

Наступила тишина. Макуист повернулся к нам и посмотрел на Нортона каким-то безумным взглядом. «Нам был дарован великий знак! – сказал он. – А мы оказались его недостойны».

«Возможно, вы не верны букве, но не духу данного обещания, – попытался я его утешить. – Уверен, что Джон не имеет ничего против того, что вы рассказали все мне. Что же до чуда, то я бы не слишком о нем беспокоился, – добавил я с большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле. – Он, скорее всего, как-то вас загипнотизировал. Джон – очень странный ребенок».

Ближе к концу лета Пакс получила открытку: «Вернусь завтра поздно. Пожалуйста, подготовь горячую ванну. Джон».

При первой же возможности я подробно расспросил Джона о его каникулах. И с большим удивлением обнаружил, что он преодолел стадию молчаливого отчуждения, которая так всех взволновала до его побега из дома, и готов был откровенно обо всем говорить. Сомневаюсь, что я сумел осознать все, что Джон мне рассказал, и уверен, что еще многое он вовсе не стал упоминать, потому что знал, что я все равно не пойму. И все время у меня было ощущение, что он изо всех сил старался перевести свои мысли на знакомый мне язык, и получившийся перевод казался ему чудовищно грубым. Я же могу только записать весь его рассказ, как я его понял.

Джон признался, что, когда он начал осознавать печальную судьбу Homo Sapiens, его охватило «паническое чувство обреченности» и одновременно – «приступы одиночества». В компании он чувствовал себя даже более одиноким, чем в уединении. И в то же время что-то странное, видимо, начало происходить с его собственным разумом. Поначалу он думал, что сходит с ума, но потом решил верить в то, что всего лишь взрослеет. Так или иначе, он был убежден, что ему необходимо бежать от всех, чтобы без помех заняться сдвигами в собственном сознании. Так личинка предчувствует свое исчезновение и возрождение и стремится защитить себя коконом.

К тому же, если я правильно его понял, из-за постоянного соприкосновения с цивилизацией Homo Sapiens он ощущал себя духовно загрязненным. Он чувствовал, что должен по крайней мере на время стряхнуть с себя всю ее шелуху и предстать перед Вселенной в абсолютной наготе, чтобы доказать, что может постоять за себя и никоим образом не зависит от населявших планету примитивных и пошлых существ. Сначала я посчитал, что страсть к простой жизни была всего лишь детской тягой к приключениям, но теперь понимаю, что путешествие несло для него некое огромное значение, которое я могу понять лишь приблизительно.