Я дочитываю статью и начинаю сначала. Дочитываю еще раз и возвращаюсь к началу колонки снова и снова, пока слова не становятся всего лишь земляными шариками, которые катают термиты. Я закрываю глаза, и земля качается, увлекая меня за собой.
Мадам Ума забирает у меня газету, я не противлюсь. Снизу, где я сижу, мне видны только ее ноги, морщинистая кожа в шлепанцах, подол сари, превратившегося в тряпку от сырости в воздухе.
– Понравилось? – издевается она, возвышаясь надо мной. – Вот так и бывает, когда даешь тайно интервью без разрешения! А ты еще дай! И еще десять! Правда, здорово оно тебе помогло?
Голова клонится к земле, нет сил ее удержать. Значит, вот кто он такой, Пурненду. В этой позе стыда я слушаю укоры мадам Умы, и наконец только эта поза от меня и остается.
Приходит мама, в руке у нее газета.
– Не надо мне это показывать! – говорю я со вспыхнувшей злобой.
Она разворачивает газету, переворачивая по одной бумажные страницы.
– Постой, постой, – говорит мама. – Мне Калу прочитал, сказал, что это хорошо.
Она показывает мне колонку, отмеченную карандашом. Это другая газета.
– Видишь? – говорит мать. – Калу мне сказал, что эта газета выступает в твою защиту. Люди слушают. Еще ничего не решено. Не оставляй надежду.
Я не очень понимаю, что это означает – насчет надежды. Трудно сказать, есть она у меня или нет, и как мне это понять.
– Значит, ты сейчас
Потом улыбается и касается моей щеки, когда охранница поворачивается к нам спиной.
Ничего тут нет веселого, но мать улыбается, знакомые складки возле рта, кривой зуб, завитки на висках, все это меня успокаивает.
К концу часа, собираясь уходить, она мне напоминает:
– Многие жители Колабагана готовы прийти и говорить о тебе в суде, сама увидишь. Расскажут, какая ты хорошая девочка, как хорошо училась – единственная в округе девочка, которая знает английский. Все узнают, что ты совсем не такая, как написали в той газете.
Я киваю, стараясь сдержать рвущиеся из глаз слезы.
– Время, время! – объявляет охранница, и мама, на секунду положив мне ласково руку на голову, уходит. Мне кажется, что я сейчас упаду в обморок, что свет в глазах погаснет и я рухну на пол мешком костей.
Но оказывается, к моему удивлению, что все это можно вынести. Я готовлю рути, я прочищаю забитые трубы канализации. За мной неусыпно следят глаза Американди, ожидающей, что я сломаюсь. Но она не дождется. Я одолжила чуть-чуть сил из бездонных запасов матери.
Дома, в темноте, отец и мать Дживан сидят за ужином и роняют слезы в тарелки с йогуртом и рисом.
– Знал бы ты, чего мне это стоило, – говорит мать, – улыбаться и шутить на свидании…
– Я знаю, – говорит отец и кладет руку на ее плечо. – Я знаю. Ешь.
В первый день суда мадам Ума приносит мне сари, которое я должна надеть. Я его узнаю: это сари я купила для матери в «Панталунз» по своей скидке сотрудника. Оно светло-синее, цвета зимнего дня, с простой вышивкой по краю. Я надеваю его и чувствую, что мама где-то рядом.
Возле здания суда растет сад. У меня под ногами – совсем другая почва, во дворе большие деревья, а свет такой яркий, что режет глаза как толченым стеклом. Репортеры ломятся вперед стадом, выкрикивают вопросы, щелкают камерами, стараясь снять мое лицо. Сразу после выхода из фургона меня окружают полицейские, и я иду как в раковине.
Но репортеры все равно орут:
– Эй, глянь сюда!
– Что ты скажешь родственникам убитых?
– Чем вас в тюрьме кормят?
– Вас там бьют?
– Террористы выходили с тобой на контакт?
– Тебя научили, что говорить?
Скрывшись от них в зале суда, я с облегчением сажусь на деревянную скамью.
