– Баб просто так взять не получилось бы. Пришлось бы и детишек рубить или брать. Или намеревался все село разорить и спалить?
– То как пошло бы. Теперь об этом чего говорить?
– Да, – проговорил Парфенов, – не видать тебе, сотник, баб русских и молодухи красной да пригожей.
– Я их много имел, печалиться не о чем.
Парфенов схватился за саблю, но Бордак остановил его:
– Погоди, княжич! – и повернулся к сотнику: – Какой дорогой пошел десяток помощника мурзы?
– Прямой, – неожиданно рассмеялся крымчак.
– Прямой, молвишь? – посуровел Бордак. – Тебе тоже предстоит дорога прямая… на небеса.
Он кивнул Парфенову, и тот рубанул сотника. Тот завалился рядом с десятником.
Воеводы вышли из шатра.
Вся дружина собралась на елани, покидали тела татар холмом в стороне. Собрали, хоть могли и не делать этого.
– А почто начальников крымчан живыми брать не стали? – подходя к воеводам, спросил Барбашин:
– Это мелкая рыба, толку никакого.
– Порубили?
– А что, отпускать надо было?
– Не-е, рубить их треба, проклятых!
– Вот и порубили.
– Сейчас на село?
– Задержимся на день отдыха или сразу же тронемся в обратный путь? – взглянул на княжича Михайло.
– Да можно и отдохнуть, заодно и посмотреть село, мало ли чего болтал сотник.
– Добро, останемся до завтрашнего утра.
На селе опричников встречали уже без боязни, с радостью. Крестьяне бросились выставлять столы на главную улицу, ставили на них разные разносолы. Староста вещал о том, как доблестная московская дружина порубила полусотню татар. Когда Коростыль назвал полусотню, Бордак и Парфенов с удивлением взглянули на него – откуда взял Коростыль эту полусотню, когда дружина побила всего два десятка. Но спорить не стали, полусотня так полусотня.
Выкатили бочки с вином. Все выпили, а после веселья каждая семья почла за честь позвать к себе ратников ночевать. Разошлись по избам. Однако охранение выставили, в том слабость проявлять нельзя.
С утра пораньше, помолившись и потрапезничав, дружина собралась у местной церквушки. Опять вышел весь народ, на этот раз провожать опричников.
Бордак, покуда шло построение и прощание, отвел в сторону старосту села:
– Я вчера, Семен Васильевич, прознал у сотника крымчаковского, что тут было три десятка ворога, с ними помощник мурзы Крымского ханства. Он якобы недалеко от села встречался с каким-то из наших знатных вельмож, что прибыл к селу на струге. Ты видал этот струг?
– Видал, – ответил Коростыль, – он не у села вставал, а выше по течению, откуда и пришел. Стоял недолго. Подходили к нему всадники, на татар похожие, а по сходням на берег выходил и вправду знатного, видать, рода мужик. Боярин, не меньше. Поговорил с приехавшими, поднялся опять на струг, тут же гребцы за дело взялись, пошли вдоль берега наверх по реке. А те, что подъезжали по суше, вскочили на коней и ушли дорогой.
– Вельможу того не рассмотрел?
– Не-е. Далеко было.
– А может, кто из отроков тем временем возле того места промышлял рыбалкой?
– Не было там наших.
– Плохо.
– А чего плохо-то?
– То, что предатель этот вельможа. Нам бы знать, о чем он с крымчаками гутарил. Но… теперь не узнаешь.
– Да и бог с ним. Коли предал родину свою, все одно рано или поздно попадется.
– Это так, но мне от этого не легче.
– Михайло Лексеич, дружина готова к переходу, – подъехал к ним Парфенов.
– Ну, давай, Семен Васильевич, живите тут спокойно, – пожал руку старосте Михайло.
– Вам счастливого пути и… не знаю, можно ли?
– Чего?
– Кланяйся от нас батюшке государю. Конечно, мы люди маленькие, чернь, но за него крепко стоим.
– Поклонюсь, будет возможность.
Михайло вскочил на коня и отдал команду:
– Дружина, по десяткам, в обратный путь, вперед!
Всадники вскочили на коней и понеслись вперед – это был головной дозор, позади встали еще трое, тыловое охранение. Дружина вышла из села в сопровождении кучи мальчишек и отроков, что с гаками и криками провожали ратников с версту.
На обратный путь ушла неделя. И уже в первые дни ноября вошли в Москву. На этот раз шли не по десяткам, всей ратью. На Москве никто не встречал опричников, люди отходили на край дороги, пропуская дружину, и продолжали заниматься своими делами. Ночной дождь перешел в мокрый снег. Дошли до опричного двора. Там государя не было, уехал в Александровскую слободу с ближними вельможами, поэтому доложились Малюте Скуратову, и Бордак с Парфеновым отправились к себе на подворья.
Несмотря на ненастье, Герасим первым заметил хозяина. Бросился открывать ворота.
– Ну здравствуй, Герасим, как вы тут без меня? – соскочил с коня Михайло.
– Худо. Нет, на подворье порядок, худо, что тебя не было. Алена дюже печалилась, хотя хозяйством занималась.
Из дома выбежала боярыня и повисла на шее Бордака:
– Вернулся, милый!
– Обещал же, Алена.
Они долго обнимались, а потом поднялись в горницу.
Марфа топила баню, Герасим собирал нехитрую закуску, вытащив ендову с вином.
– Хорошо дома, ох и хорошо! – сбросив сапоги, проговорил Бордак и вдруг заметил, что Алена смущается. – Что с тобой, Аленушка, не захворала ли?
– Нет, Михайло, ребеночек у нас будет.
