«В своем письме вы спрашиваете, надо ли писать новые статьи для более полного представления об островной форме. Конечно же, надо! Тут все — ново, все — интересно. Тут глаза разбегаются.
Но вы сообщаете, что уже работаете над диссертацией об островном. Знаете, Алеша, ведь у вас имеется работа поважнее. Неужели вы забыли о Договоре, который заключен между ТИНРО и Зоологическим институтом? Если для диссертации возьмете одну из тем Договора, скорее «выйдете в люди».
Поверьте, советую вам совершенно искренне. Доверьтесь опыту человека, который прошел в науке «сквозь огонь, воду и медные трубы».
А если не хватит благоразумия поступить именно так, как советую, не ручаюсь за ваш успех. Я все-таки полагаю, что созданный вашей фантазией тюлень — не что иное, как ларга. Проверьте при случае все ваши данные еще и еще раз. Не торопитесь чрезмерно — у вас и так хороший тонус».
«Конечно, у каждого ученого должен быть прежде всего трезвый разум, — размышлял Алексей. — А сердце? Оно должно быть горячим и страстным, как у поэта… У Серебровского же холодное сердце, коли советует быть «благоразумным». «Проверьте при случае… Сравните…» Нет, островной — не плод фантазии и, конечно же, не ларга. Нет, не ларга!..»
Белкин отлично помнил выступление Серебровского на Ленинградском совещании биологов: «Целесообразно в первую очередь форсировать промысел ларги — запасы ее на Дальнем Востоке предостаточны…» Он понимал, какая опасность грозит островному. Если ему, Алексею Белкину, не удастся доказать, что черный курильский тюлень — не разновидность ларги, то его могут просто-напросто уничтожить. Точно так же, как в свое время истребили вест-индийского тюленя-монаха или почти полностью — его европейского сородича и северного морского слона.
«Не бывать этому! — решил для себя Алексей, вышагивая по комнате. — Еще раз «проверю», «сравню», но вам докажу, уважаемый Всеволод Сергеевич, что мой тюлень — не ларга. Я не дам его уничтожить! Добьюсь, чтобы на островного был категорически запрещен отстрел — с любой целью, кроме научной. Я сделаю все для этого!.. Кстати, и случай скоро представится: в июне — новая экспедиция».
И, перестав ходить по комнате, поспешил на кухню, где жена готовила глазунью.
— Люся, я ухожу, — тихо сообщил он.
— Куда уходишь?
— В море.
— Перестань разыгрывать.
— Правда, ухожу в море.
— Ты не сошел сума? У тебя — диссертация. А потом — я…
— От того, что я еще раз схожу в экспедицию, диссертация станет только убедительней. А ты у меня умница — все сама прекрасно понимаешь: если ухожу в море, значит надо… Помнишь у Маяковского: «Ведь если звезды зажигают — значит, это кому-нибудь нужно?»
— Причем тут Маяковский? Я спрашиваю: зачем тебе в море?
— Я зажгу над ним новое созвездие! Созвездие А н т у р а!..
— Леша, хватит шутить. Я всерьез.
— Вовсе и не шучу. Я докажу Серебровскому…
— Вот так всегда, — нахмурилась жена. — Ты что-то станешь доказывать Серебровскому, а я… опять должна оставаться одна? Мы живем с тобой семь лет, а вместе были не больше трех-четырех, — продолжала она, не дав ему закончить фразу. — Думаешь, просто одной? Легко воевать с Вовкой? А скоро еще один появится…
Плечи ее вздрогнули. Алексей подошел к ней ближе, обнял.
— Я понимаю, Люся, тебе тяжело. Но ты у меня сильная. Да и в экспедиции буду недолго. Родится дочурка — уже вернусь. Привезу ей подарок с Командор — живого Мишутку. Маленького, пушистого…
Люся не умела сердиться. Вытирая слезы, спросила миролюбиво:
— И все-таки зачем тебе в море?
— Помнишь у Брюсова? — горячо убеждал жену Алексей. —
В одном я с Брюсовым не согласен. «Жизнь не в счастьи», — пишет он. По-моему, жизнь все-таки в счастье. Только в каком?..
Он подошел к книжной полке, достал тоненькую книжечку, стал быстро листать в поисках нужной страницы.
— В письмах Сергея Чекмарева я как-то встретил удивительные слова:
