Я воспользовалась шансом, и как только красная юбка в пол исчезла за поворотом, ускользнула из класса будущих живописцев. Путь мой лежал, вы, наверно, догадались куда.
В спортивной школе пахло резиной и свежей краской. До сих пор эти ароматы вызывают у меня экстаз.
Я подошла к вахтёрше и спросила, есть ли у них секция гимнастики. Она ответила и отвела меня в тренерскую к невысокой худощавой женщине лет 55.
Женщина отставила в сторону фарфоровую чашечку и удивлённо вскинула тонкие брови.
– Здрасьте! Я хочу заниматься гимнастикой.
– Хорошо. А покажешь, что умеешь?
К этому моменту я готовилась все свои неполные шесть лет!
Тут же были продемонстрированы разученные из телека элементы.
– Ого! Ты не занималась разве нигде до этого?
– Нет. Сама дома.
– Молодец. Приводи маму, запишем тебя в мою группу. Как раз я набираю новеньких.
Чёрт! А это-то я не продумала.
Как сказать матери о несанкционированном побеге?
Провал был так близок.
Я вернулась к живописцам. Моего исчезновения никто не заметил.
В голове вертелись думы, а ягодицы опять предчувствовали приближение армейского ремня со звездой. «Меня похвалили и согласились взять в группу спортивной гимнастики! Здесь ни разу не хвалили, ни за один натюрморт, ни за один пейзаж. Ни даже за написанного с натуры кота на подоконнике!»
Всю дорогу до дома я молчала.
Дома тоже молчала.
– Ты не заболела? Квёлая какая-то весь вечер.
– Нет.
Папа включил новости. Там Хоркина боролась на чемпионате за Россию, выделывая что-то нереальное для человеческого тела на брусьях …
– Мам, я хочу заниматься гимнастикой!
– Тебе хватает кружков.
– Брошу художку и фоно.
– Почему? У тебя вроде неплохо получается.
– Нет. Плохо! Очень плохо! А гимнастика хорошо! – лицо покраснело. В нос затекла солёная слеза.
– Окей, завтра сходим, разузнаем, есть ли у нас это.
– Я уже сходила. Меня берут …
– Что??!
Как вы понимаете, пришлось пойти на некоторые жертвы и провести аудиенцию с отцовским ремнём за первый опыт самостоятельности. Но в гимнастику меня определили.
Наверное, как у многих детей, с едой у меня дела обстояли не ахти.
Варёное мясо – фу. Макароны – фу. Суп – не царское это дело.
Плюс регулярные странные отравления свежими продуктами до «скорой» и капельниц.
Поэтому для повышения аппетита и улучшения пищеварения мне купили керамический набор посуды с героями сказки «Колобок»: чашку, супницу, тарелки, ложечку и вилку. Набор творил чудеса. Дела сразу пошли в гору. Из супницы с лисичкой сметался даже ненавистный куриный бульон. А количество вызовов «скорой» за месяц сократилось в несколько раз.
Но как-то я вернулась с прогулки раньше времени (отцу приспичило в туалет, поэтому променад оказался коротким) и увидела на кухне нелицеприятную картину: грязные, побирающиеся по квартирам дети сидели на моей любимой части обеденного стола и ели из моего любимого набора мою любимую пюрешку.
Не знаю, что побудило мать на этот поступок – чрезмерная жалость, материнские чувства к чужим детям или просто бытовая глупость. Но простить такое предательство я не смогла.
Мой, мать его, набор!
Ору и крикам не было конца.
Детей отец под шумок выпроводил за дверь, насыпав им вдогонку горсть конфет.
А мне устроили воспитательный сеанс:
– Ты понимаешь, что так себя ведут невоспитанные, избалованные ребята? Ты же не такая. Ты хорошая девочка. Такое поведение некрасиво и непозволительно.
– Да, понимаю, но это МОЙ НАБОР.
– Они бедные, им нечего кушать, неужели тебе жалко поделиться?
– Да не жалко мне ничего, но это МОЙ НАБОР!
– Что с ним могло случиться? Сейчас я отмою, и он так же будет твоим. Никто его у тебя не отнимает. Пусть хоть поедят из красивой посуды, у них очень тяжёлая жизнь, ты должна быть милосердной.
– Мама! А если они заразные?
– Нет, это же просто дети, котёнок! – Это вдвойне было странно слышать от человека с медицинским образованием.
– Я всё понимаю, но есть теперь из него не буду. Можешь им подарить.
Театрально вскинув голову, я встала из-за стола и хлопнула дверью.
Включила громко телевизор и села перед ним на ковре.
По телеку шёл репортаж о семьях, оказавшихся в крайней нищете. Журналистка показывала фотографии из альбомов этих людей, где они ещё счастливые и обеспеченные. Но потом предприятия развалились, зарплату задерживали по полгода или выплачивали произведённым товаром. Эти люди оказались в западне экономического кризиса. Бухгалтеры и экономисты пошли мыть полы в подъездах и торговать сосисками на вокзалах. Их дети, осунувшиеся и голодные, в тряпье, что добрые люди дали, жевали засохшие горбушки хлеба.
Я смотрела и понимала, что дети не виноваты в проблемах страны. Что сама могу в любой момент оказаться на их месте и вместо йогуртов жевать сухие горбушки. Мне стало грустно и страшно.
Я видела всё происходившее в то нестабильное время, но отказывалась воспринимать, что больше половины страны оказались на грани. Не все смогли приспособиться, как мои родители, под перестройку. И дети реально не виноваты. Они просто хотят жить. И кушать.
