Ругательство это относилось к самому себе. Он вспомнил глаза Зинки, как бы искусственно удлиненные, шепот – «вот вы какой», и у него заколотилось сердце. «Сколько ей лет?» – подумал он и решил, что года двадцать три—двадцать четыре.
Костюм он надел синий, вышел на улицу без кепки, теплый ветер пригладил его волосы. Он взглянул на себя в зеркальное стекло магазина и внезапно ощутил, что стал гибче, свежее, полон мальчишеского задора.
Насмешливая и явно искусственная мысль об омоложении, проскочившая в мозгу, была данью застарелой привычке. Чувство молодости, ветра, то чувство, что, не задумываясь, можно определить как начало подлинного счастья билось в теле, как сердце.
В саду, в горах листвы сверкали белые и небольшие лампочки, – было похоже на иллюминацию. Запах духов и политых дорожек был совершенно южный, немыслимый на севере. Полосы зеленого света, черные кущи деревьев и звенящее нарастание скрипичной песни вызывали ощущение печального и свежего отдыха.
На скамейке у фонаря, светившего с высоты шипящей звездой, сидела Зина. Батурин остановился и смотрел на нее, пораженный.
Она была бледна от света фонаря. В небрежной ее позе, в том, как она устало откинулась на спинку скамейки и глядела в темноту кустов, задумавшись о чем-то, было нечто необычное, заставившее Батурина простоять в тени несколько минут.
Он растерялся. Если бы его спросили, что он ощущал, глядя тогда на нее, он, очевидно, ответил бы несвязно и глухо о цветении, полном терпкости и порыва.
Она раздраженно похлопывала перчаткой по высокому колену. Короткий шуршащий английский плащ не скрывал ее легких ног в шелковых серых чулках. Поля маленькой шляпы закрывали тенью глаза, но Батурин знал, как нестерпимо они блестят нетерпением и смутной бушующей болью. Были видны на щеке косо и четко подрезанные блестящие волосы.
«Неужели она проститутка?»
То, что он видел, – эта молодая и печальная женщина, Зинка с асфальта, – было невозможно, таило в себе начало почти чудесной перемены.
Батурин медленно подошел. Она встала.
– Наконец, вы пришли, – сказала она с легким упреком, и Батурин не узнал ее голос – так он был чист. – А я боялась, что не увижу вас…
Батурин смотрел на ее губы, – тонко очерченные, едва вздернутые, они дрожали. Он не мог поверить, что вчера в пивной эти же губы кричали «зараза, дермо».
– Неужели это вы? – спросил Батурин и в темноте покраснел – вопрос был действительно глуп.
Она резко повернулась к нему, усмешка показала ее ровные сверкающие зубы.
– Да, я, я, я… Я, проститутка Зинка. Я – дорогая проститутка, – за красоту платят больше. Вы ошиблись, если приняли меня за рублевую. И Соловейчик врет, когда болтает вам об асфальте. Вчера я была пьяна, говорила все, что вам надо было знать. Вы очень обиделись?
– Нисколько.
– Идемте, – она тронула его за руку. – Пойдем в тень, здесь светло, трудно говорить.
Переходы от робости к вызову, от печальных слов к дерзости, звенящей в голосе разбитым стеклом, заставали Батурина врасплох.
– Прежде всего не зовите меня Зиной. Зовут меня Валей. Я кое-что хотела спросить…
– Спрашивайте. Потом буду спрашивать я.
– Вот вы засмеялись: говорите, что я нисколько не обидела вас. Это правда?
– Правда.
– Почему?
– Потому, что вчерашний рассказ – чепуха. Нет у меня никакой невесты.
Валя остановилась. В темноте Батурин не разглядел ее лица. Он ждал дерзости, но, как всегда, ошибся.
– Боже, какая я дура!.. Теперь расскажите мне все, но только чистую, чистую правду.
Батурин рассказал ей историю с дневником, с Нелидовой и Пиррисоном. Когда он кончил, она повторила так же загадочно вчерашнюю фразу:
– Вот вы какой! А теперь я расскажу вам об этом Пиррисоне. Он негодяй. Где он сейчас, не знаю. Два месяца назад был в Ростове, потом уехал в Таганрог, оттуда в Бердянск. Я готова была убить его. Вы это никогда не поймете, потому что вы – мужчина, а знаем мужчин до конца только мы. Я прожила с ним две недели, я боялась его, теряла голос, он бил меня. Я однажды нанюхалась кокаину и отравилась. Но меня спасли. Я думала тогда, что напрасно.
Она помолчала.
– Вот и все. А что вы хотели спросить?
– Почему вы позвали меня?
Валя в ответ засмеялась.
– Часто смеешься вместо того, чтобы плакать. Отвечать я не стану. Пойдемте.
По Садовой она почти бежала, не глядя по сторонам. Так же быстро спросила:
– Что вы будете делать?
– Поеду в Таганрог.
– Когда?
– Завтра же. Тянуть незачем.
– Я кое-что узнаю сегодня вечером о Пиррисоне. Как вам это передать?
– Назначьте место.
– Утром, но рано, в восемь часов, вы сможете прийти в порт, в кофейню Спиро, знаете? А теперь прощайте.
– Прощайте, – Батурин крепко пожал ее горячую руку. – Я благодарен вам страшно.
На ладони остался запах духов, и Батурин вечером, ложась спать, не мыл рук, – было жаль смывать этот запах.
Утром в кофейне Спиро – розовой и грязной – он уже застал Валю. Она была бледна.
– Что с вами?
– Так… ночь не спала. А с вами? Вы тоже очень бледный.
– Тоже не спал, – ответил Батурин и улыбнулся. Она испуганно опустила глаза. Батурин заказал кофе, но Валя даже не притронулась к чашке.
