…Поле лежало, касаясь запретных границ горизонта. Оно порождало опасную иллюзию — горизонта можно достичь. Мы устали и легли в траву. Огромное солнце в безветренном воздухе повисло прямо над нами. И вдруг вернулся ветер, мгновенный и жестокий, из какой-то черной дыры возникли облака, и пошел дождь. Резкий и холодный.
Мы побежали к опушке леса, видневшейся со стороны, обратной горизонту. Там, где реальность и скромный быт. Мы побежали, и чем быстрее двигались, утопая в мокрой земле, тем быстрее удалялся от нас этот лес. И тут я понял: этот лес — моя уходящая юность. До этого мига я считал себя пацаном и на равных мог общаться с девчонкой. Я сбежал от забот, от работы, бросил дом и свою страну, прихватив с собой сообщницу, подружку. И вдруг все это рухнуло. Просто старый человек посреди огромного поля под дождем.
Я уже не думал об Аньке. Я перестал ощущать свое утомленное тело. Потом я лишился кожи, и душа моя повисла на тонкой нитке. Она не покинула меня, но, видно, ей хотелось этого. И тогда я сам стал дождем. Я двигался вместе с его массой. Ветер переносил меня над странами и границами, и я влетел в тот город, что близок мне до крика, до стона. Я падал на его улицы. Там не ждали дождя и прятались от меня. И тогда я приблизился к окну старого удивленного дома. И увидел тебя. Ты совершенно не изменилась. Ты сидела в халате и читала дурацкую сказку про Алису, а на выцветших стенах висели твои акварели. Ты тоже не ждала дождя, и тебе казалось, что это морок, как оно, в сущности, и было. Я плакал, я барабанил в оконные рамы, я стекал по стеклам. Я же вернулся. Пропажа, услада, утрата! Я вернулся. Да открой же ты окно, сука! Но окна ты не открыла…
Я очнулся в отеле. Девчонка хлопотала надо мной. Не помню, как я стоял под горячим душем, не помню, как пил чай и как оказался в постели… Была уже ночь.
Я лежал на спине, и она взобралась на меня, нашла мою плоть, оживила ее и приняла в себя. И я позволил ей это. Теперь мне нужно будет думать о ней. Когда становишься старым, приходится о ком-то думать. Она медленно раскачивалась, откинув голову, потом вскрикнула, мордашка передернулась, и все продолжилось снова. Потом я почувствовал, как из меня уходит светлая кровь, как она переливается в эту маленькую женщину, и застонал.
Потом мы уже оба стояли под горячим душем. Затем я оделся, спустился в бар и купил бутылку виноградной водки, ветчину и хлеб. Нужно было подумать, как нам теперь жить дальше. Она уснула вскоре, а я пил до утра и думал.
За окном качался фонарь, и свет этот слепой был милосердным. Качался и мир, подобно фонарю на тонкой нити, совсем так, как качалась моя душа сегодня днем.
Этой комнате не хватало смысла, и пустая память целила мне под дых. Потом пришла печаль и повисла за стеклом. Водяная пыль исказила свет фонаря, и печаль проникла в комнату и гладила наши лица.
Я думал об этой маленькой женщине, приблизившись к ней так близко, как только было можно. Жизнь воплощалась в созвездии лица. Как твое имя? Анна — это слишком просто. Имя мы тебе придумаем другое. Мы купим паспорта и впишем в них наши новые имена. Это будут очень надежные паспорта. Мы покинем Францию, пересечем океан. Мы будем жить долго и счастливо, а потом вернемся туда, откуда начали наше путешествие. Когда будет можно. Но это произойдет так нескоро. Ведь эти чертовы тексты не врут.
«На Севере произойдут большие перемены. Три главных события связаны будут с черным цветом. Когда чернолицый уйдет, в стране медведя отыщутся эти тексты. Троим придется спасаться от неминуемой гибели. Учитель посетит Салон, и через семнадцать дней снова падет власть в Масконе, и две летающих птицы падут возле городов. Пройдет еще день, и правитель будет повешен далеко от Маскона…» Из второго предисловия к сыну Цезарю (ранее неизвестного).
Мы добрались до Салона первого августа. Я, признаться, и забыл про все эти прибаутки. Мне хотелось просто жить. Прованс, начало августа, белила, кобальт и краплак. Короче, у меня появились новые взгляды на жизнь и на то, как пройдет ее остаток. «Церковь Кордельеров» была всюду. На открытках, пивных кружках, в буклетах.
— Попрактикуйся в чтении, деточка.
— А и то, верно. Что тут про него пишут благодарные земляки?
Аня углубилась в перевод.
Мы сидели в скверике, недалеко от церкви, рядом вились шмели, и солнце грело уже по-осеннему. Девчонка за время наших странствий загорела и вытянулась. А может быть, мне это только казалось.
— Почему «белиберду»? Все это записано было в церковных и земельных книгах. Заверено подписями уважаемых граждан.
— Но тут пишут, что, когда его гроб переносили в более почетное место, то есть вмуровывали вот туда, где сейчас экскурсовод машет ручонками, горожане заглянули в гроб и увидели на шее у скелета медальон. И потом, жуткая история с солдатом и черепом. Попил винца и получил пулю. Я думаю, это прибаутки.
— А я вот не думаю. Но только мне что-то не хочется приближаться. Мне и ехать сюда не хотелось.
