– Да и продовольствия у нас хватит всего лишь на пять, на шесть дней, – продолжал Спартак. – Ну… а потом?
Вопрос, заданный Спартаком печальным и мрачным тоном, встал перед его соратниками во всей неоспоримой и угрожающей силе, гнетущий, неумолимый, страшный вопрос.
Вывод был слишком ясен. Семь, восемь, десять дней еще можно было бы продержаться здесь… А потом?..
Выхода не было… Либо сдаться, либо умереть…
Долго длилось скорбное молчание двадцати мужественных человек, для которых было горько и мучительно сознавать крушение всех надежд, поддерживавших их существование в течение пяти лет, согревавших кровь в их жилах, одухотворявших их жизнь. Как ужасно было видеть такой жалкий конец их дела в тот момент, когда, казалось, победа была близка, торжество обеспечено! Что значила смерть в сравнении с таким страшным несчастьем?
Спартак первый прервал это мрачное молчание:
– Пойдемте со мной, обойдем еще раз площадку и внимательно посмотрим, не найдется ли какой-нибудь путь к спасению, нет ли еще какого-нибудь средства, каким бы трудным и опасным оно ни было, выйти живыми из этой могилы, даже если только сотне из нас удастся избежать смерти, а все остальные погибнут ради торжества нашего святого дела.
В сопровождении своих соратников Спартак, безмолвный, сосредоточенный, начал обход лагеря. Время от времени фракиец останавливался; он походил в эти минуты на льва, запертого в железной клетке, когда он, рыча и фыркая, ищет способа сломать решетку своей темницы.
Гладиаторы подошли к тому месту, где стеной высились отвесные скалы, отделявшие площадку от вершины горы. Спартак посмотрел на эту страшную крутизну и прошептал:
– Белка и та не поднялась бы! – И, подумав минуту, добавил: – А если бы даже мы поднялись?.. Мы только усугубили бы опасность положения.
Наконец предводители гладиаторов дошли до южного конца площадки и остановились у края глубокой пропасти, пытаясь определить на глаз ее глубину. Но тотчас почти все в ужасе отвели глаза от этой головокружительной бездны.
– Тут только камни могут достигнуть дна, – сказал один из начальников манипул.
Неподалеку сидели на земле десятка два гладиаторов-галлов и с большой ловкостью плели из лоз дикого винограда щиты, которые они затем обтягивали кусками твердой кожи. Блуждающий взгляд Спартака, все еще погруженного в свои мысли, случайно упал на эти примитивные изделия товарищей по несчастью.
Сначала глаза его машинально задержались на самодельных щитах, и он бесцельно рассматривал их.
Видя, что Спартак пристально смотрит на щиты, один из галлов, улыбаясь, сказал:
– Кожаных и металлических щитов у нас в лагере наберется не больше семисот, и, чтобы снабдить остальных пятьсот воинов щитами, мы и решили сделать ну хотя бы такие… Мы их будем делать, пока у нас хватит кожи.
– Гез и Тетуан щедро вознаградят вас в будущей жизни! – воскликнул Спартак, тронутый любовной заботой бедных галлов: они отдавали делу освобождения угнетенных даже в минуты отдыха все свои силы и способности.
После короткого молчания, когда Спартак, как будто позабыв о своих заботах, ласково смотрел на молодых галлов и их работу, он спросил:
– А много ли у вас осталось кожи?
– Нет, немного, десятка на два щитов.
– Вот эту кожу мы достали в Помпее, когда в последний раз ходили туда.
– Жаль, что воловьи шкуры не растут в лесах, как виноградные лозы!
Глаза Спартака снова устремились на эти толстые, крепкие ветви; небольшие кучки их лежали там и сям около импровизированных оружейников.
Фракийца поразили последние слова галла; он встрепенулся и, точно готовясь к прыжку, нагнулся к земле и поднял несколько веток. И вдруг, просияв от радости, он во всю мощь своего голоса крикнул:
– О, клянусь Юпитером, всеблагим и величайшим Освободителем, мы спасены!
Эномай, Борторикс и другие центурионы, оптионы и деканы, ошеломленные этим возгласом, повернулись к Спартаку.
– Что ты сказал? – спросил Эномай.
– Мы спасены? – переспросил Борторикс.
– Кто же нас спасет? – задал вопрос еще кто-то.
– Кто это сказал?
– Каким образом?
Спартак молчал, внимательно рассматривая лозы дикого винограда. Наконец он повернулся к товарищам и сказал:
– Вы видите эти лозы? Мы сплетем из них длинную лестницу, верхний конец ее прикрепим к этой скале и спустимся по одному вот в это глубокое ущелье, а из него выйдем внезапно в тыл римлянам и изрубим их в куски.
Грустная улыбка сомнения скользнула по лицам почти всех сопровождавших Спартака товарищей, а Эномай, безнадежно покачав головой, сказал:
– Спартак, ты бредишь!
– Сплести лестницу в восемьсот-девятьсот футов длиной? – недоверчиво спросил Борторикс.
– Для того, кто сильно желает, – твердо и уверенно возразил Спартак, – нет ничего невозможного. Напрасно вас приводит в смущение мысль об этой лестнице: нас тысяча двести человек, и мы сплетем ее за три часа.
