Придя в себя, Лентул немедленно приказал вооружить двести пятьдесят легионеров и двести пятьдесят рабов, обслуживавших школу, стараясь сделать все это незаметно для гладиаторов. Все они поспешили к Фортунатским воротам, служившим для сообщения школы с той частью города, где находился храм Фортуны Кампанской; здесь Лентул должен был дать дальнейшие распоряжения.
Бледный, перепуганный Батиат побежал за оружием и первым примчался к Фортунатским воротам. Постепенно туда подходили вооруженные рабы и легионеры; он разбивал их на отряды по двадцать-тридцать человек в каждом, поручая командование отрядами своим храбрым ветеранам, и отправлял их охранять склады оружия и выходы из школы.
Лентул принимал все эти меры предосторожности, но в голове у него был полный сумбур, сердце трепетало, потому что никто лучше его не понимал, что представляют собой десять тысяч гладиаторов, на что они способны, как велика и страшна опасность. Прибыл трибун Тит Сервилиан, молодой человек лет двадцати восьми, крепкого сложения; он презирал опасности, отличался большой самонадеянностью и легкомыслием. Чтобы доставить удовольствие префекту и исполнить его просьбу, он сам явился в школу во главе одной из двух когорт, которые находились в его распоряжении в Капуе.
– Ну, что у вас тут происходит? – спросил он.
– Ox! – воскликнул Лентул, испустив глубокий вздох облегчения. – Да защитит тебя Юпитер и да поможет тебе Марс!.. Добро пожаловать!
– Расскажи мне наконец, что здесь произошло… Где бунтовщики?
– Да пока еще ничего не случилось, нет никаких признаков мятежа.
– А что ты сделал? Какие дал распоряжения?
Вкратце рассказав трибуну о своих распоряжениях, Лентул прибавил, что целиком полагается на его мудрость и будет слепо подчиняться его приказам.
Тит Сервилиан, обдумав, что надо предпринять, усилил двадцатью легионерами из своих когорт каждый из отрядов, посланных Лентулом охранять склады оружия и выходы, и приказал запереть все ворота, за исключением Фортунатских – здесь он остался сам с главными силами, состоявшими из двухсот шестидесяти легионеров, готовых прийти на помощь там, где бы они понадобились.
Пока исполнялись все эти распоряжения, стало совсем темно. Гладиаторами овладело сильное волнение; они собирались группами во дворах и переулках, к ним присоединялись все новые и новые гладиаторы, все они громко разговаривали между собой.
– Запирают склады оружия!
– Значит, нас предали!
– Им все известно!
– Мы пропали! Вот если бы с нами был Спартак!
– Ни он, ни Эномай не приехали – их, наверное, распяли в Риме!
– Беда! Беда!
– Да будут прокляты несправедливые боги!
– Запирают двери!
– А у нас нет оружия!
– Оружия!.. Оружия!..
– Кто даст нам оружие?..
Все возраставший гул голосов десяти тысяч человек, выкрикивавших слова проклятий и брани, вскоре уж напоминал раскаты грома или рев моря в грозу и бурю. Только благодаря трибунам и центурионам (Спартак мудро организовал десять тысяч своих товарищей по несчастью в легионы и когорты, назначив везде начальников) гладиаторы успокоились и разошлись по своим когортам. Когда мрак спустился на землю, в двадцати громадных дворах, где недавно царили беспорядок, шум и отчаяние, наступили тишина и спокойствие.
В каждом из дворов собралась когорта гладиаторов; из-за ограниченности места они построились походной сомкнутой колонной – по шестнадцати человек в глубину и тридцать два в ширину. Они стояли молча, с трепетом ожидая решения трибунов и центурионов, собравшихся на совет в одной из фехтовальных зал. Решалась судьба святого дела, во имя которого все объединились и дали торжественную клятву.
Все это происходило как раз в те минуты, когда Спартак и Эномай, преодолев столько препятствий и опасностей, добрались до школы Лентула. Им пришлось остановиться, так как неподалеку при свете факелов, зажженных неопытными легионерами, опасавшимися заблудиться в лабиринте переулков, вдруг блеснули пики, копья, мечи и шлемы.
– Это легионеры, – вполголоса сказал Эномай Спартаку.
– Да, – ответил рудиарий, у которого сердце сжалось при виде этой картины.
– Значит, опоздали… Школа окружена. Что нам делать?
– Подожди!
И Спартак, напрягая слух, пытался уловить, не донесется ли издали хоть малейший звук голоса или шум, и, широко раскрыв глаза, тревожно следил за движением факелов, которые перемещались по переулкам с востока на запад, постепенно удалялись и наконец совсем исчезли.
Тогда Спартак сказал Эномаю:
– Стой и молчи.
С величайшими предосторожностями, неслышно ступая, он двинулся по переулку к тому месту, где только что прошли римские легионеры; сделав шесть-семь шагов, фракиец остановился; его внимание привлек едва уловимый шорох; он приложил руку щитком ко лбу и, напрягая зрение, через минуту различил какую-то черную массу, двигавшуюся в конце переулка. Тогда наконец он вздохнул с облегчением, осторожно возвратился к Эномаю и, взяв его за руку, пошел вместе с ним вниз по переулку, повернул налево и, пройдя десять шагов по новой тропинке, остановился и тихо сказал германцу:
