— Я уважаю вашу веру.., и я вам завидую.., но не разделяю ее с вами.., так как боги — это призраки, созданные страхом народов, о чем я узнал из учения несравненного Эпикура. Всякий раз, как нас постигает большое несчастье, выгодно верить в сверхъестественную силу, выгодно прибегать к этой вере и черпать в ней силу духа и утешение!.. Но когда вы убеждены, что природа творит и разрушает сама по себе, и что, творя, она пользуется всеми своими силами, не всегда нам известными, но все-таки всегда силами материальными, то как можно верить в так называемых богов?.. Поэтому позвольте мне, друзья, воздать хвалу нашему делу согласно моим мыслям и убеждениям.
И после наступившего на миг молчания, он продолжал:
— За единение душ, за смелость сердец, за крепость мечей в лагере гладиаторов!
Все присоединились к тосту эпикурейца, выпили с ним и, снова усевшись, возобновили веселую и оживленную беседу.
Изящно одетая в пеплум из голубой льняной материи с мелкими серебряными полосками, Мирца, распоряжавшаяся приготовлением обеда, но не принявшая в нем участия, стояла в стороне, смотря на Спартака ласковыми, полными любви глазами. Ее бледное и обычно грустное лицо, на котором в течение последних дней чаще можно было заметить слезы, чем улыбку, в эту минуту светилось радостью, спокойным счастьем, столь тихим, что легко было понять, как кратковременна была эта радость и как плохо это видимое и поверхностное веселье скрывало тайную боль ее страдающего сердца.
На нее влюбленными глазами смотрел Арторикс; она украдкой и словно против воли поглядывала по временам на мужественного юношу, лицо которого побледнело и исхудало за эти несколько дней от безнадежной любви.
Уже долгое время Арторикс не принимал участия в веселой беседе гостей Спартака, сидел молча и неподвижно, весь поглощенный созерцанием девушки, пристально смотревшей на своего брата. Эта глубокая преданность, это безграничное восхищение, которое Мирца высказывала Спартаку, делали ее еще более дорогой и более привлекательной для Арторикса. Охваченный восторгом, он поднялся с места и, набравшись неожиданно храбрости, воскликнул, высоко поднимая свою чашу.
— Я предлагаю, друзья, выпить за счастье Мирцы, возлюбленной сестры нашего любимейшего вождя!
Все выпили, и никто в пылу тостов и возлияний не обратил внимания на яркий румянец, покрывший щеки юного галла, лишь Мирца, вздрогнув при звуке голоса, произнесшего ее имя, быстро повернулась в сторону Арторикса и кинула на него взгляд благодарности, смешанный с упреком; затем, когда она сообразила, что перешла границы той сдержанности, которую намеревалась честно и стойко соблюдать в своем отношении к юноше, ее лицо вспыхнуло, она с стыдливым жестом склонила голову и больше не подымала глаз на гостей, не двигалась и не говорила ни слова.
Еще с полчаса продолжалась пирушка, сопровождавшаяся беззлобными шутками, вполне пристойным весельем и легкой беседой, как это бывает между людьми, связанными искренней дружбой.
Когда друзья Спартака простились с ним, солнце уже клонилось к закату.
Спартак проводил своих гостей до выхода из палатки и, когда они удалились, остался на месте посмотреть на огромный лагерь гладиаторов.
И, переходя от одной мысли к другой, он подумал о могуществе магического слова «свобода», которое меньше чем в год подняло пятьдесят тысяч несчастных, лишенных всякого будущего, всякой надежды, огрубевших благодаря своему положению и потерявших человеческое достоинство; это слово подняло их на высоту первых солдат мира, вливая в их души мужество, самоотверженность и сознание своего человеческого достоинства; он подумал о таинственном и непреодолимом влиянии этого слова, которое его, бедного, презренного гладиатора, сделало храбрым и страшным вождем могучего войска и влило в его душу способность победить всякую другую страсть, даже благородную и сильнейшую любовь, связывающую его с Валерией. Эту божественную женщину он любил вв сто раз больше, чем себя самого, но не больше, чем святое дело, которому он посвятил свою жизнь.
